— А через дворы…

Только я выбрался через запасной проход, ведущий к жилым домам, как столкнулся с девочкой подростком лет четырнадцати или пятнадцати. Рост метр с кепкой, худющая настолько, что зимнее пальто ей совсем не добавляло объёма. В валенках с кожаными задниками, в черной длинной юбке, в серых шерстяных варежках и в сером пуховом платке на голове, чьи концы были обёрнуты вокруг шеи на манер шарфа. На плече у неё висела тряпочная сумка на длинной прошитой лямке. В руках она держала тонкую пачку мелких и разноцветных бумажных прямоугольников. Мы встретились неожиданно. Девчонка куда-то жутко торопилась и летела, не глядя по сторонам. А я на каких-то несколько секунд расслабился, переваривая полученные впечатления и щёлкая семки. В общем, и на старуху бывает проруха. Вот если бы это была угроза, то подсознание сработало бы быстрее разума. А так…

Вроде столкнулись несильно, но девчонка не удержалась на ногах и плюхнулась на зад. Бумажки выпали у неё из руки и рассыпались на утоптанном снегу тропинки. Брошенный беглый взгляд мигом опознал в них продуктовые карточки. Там были все или почти все: на хлеб, мясо, сахар, рыбу, рыбные продукты, крупу, молоко и даже детское питание. А ещё их было очень много. Слишком много, чтобы оказаться в одних руках.

Машинально я протянул руку девчонке.

— Извини, не увидел. Ты так неожиданно из-за угла вывалилась.

Та от помощи отказалась. Быстро с рассиживания на пятой точке переместилась на корточки и стала собирать упавшее. Я помог ей, подобрав семь штук из тех, что упали у моих ног. Но, когда протянул их девчонке, и она взялась за них, не стал отпускать документы, крепко сжав пальцами.

— Отдай, — хриплым шёпотом сказала та. — Это моё. Мамка больная совсем, не может ходить. А нас у неё одиннадцать. Я самая старшая.

— Одиннадцать? — переспросил я, сверля её взглядом. — Да тут на целый детдом карточек.

— Отдай, — повторила она.

Я выпустил карточки и тут же перехватил собеседницу за тонкое запястье.

— Тебе сколько лет, старшая в семье?

— Отпусти. Я сейчас закричу.

— Кричи. Вдруг знакомые твои придут или родные.

— Слушай, отпусти, а? Тебе же не нужны карточки, — неожиданно сменила та тон. — Ты же фартовый. По другим делам.

— По каким же? — уточнил я, быстро качая информацию в голове. Вблизи удалось очень подробно рассмотреть якобы подростка. Почему якобы? Так этой, не знаю как её назвать, особе было не меньше двадцати лет. Просто маленький рост, тщедушное сложение и зимняя одежда сыграли дурную шутку. Или незнакомка специально себя выдает за ребенка ради каких-то своих целей. — «И я даже знаю ради каких. Не просто так она так спешит с кучей продуктовых карточек в место с такой криминальной историей».

Вместо ответа та попыталась вырваться. Да только куда там. В ней веса даже сорока килограмм вместе с зимней одеждой не набиралось. А бить меня она боялась. Не дай бог спровоцирует на ответ.

Самое криминальное место в Москве. Рядящаяся под подростка взрослая девушка. Куча продуктовых карточек у неё в руке, которые она торопится кому-то на рынке отдать. Я, принятый ей за одного из представителей местного контингента судя по контексту её речи. Что ещё нужно, чтобы заставить оперское чутьё сделать охотничью стойку. Я даже ощутил особое внутреннее возбуждение, которое не раз приходило ко мне в прежней жизни. Война — это война. Эта та работа, которую я умею делать хорошо. Но борьба с криминалом — это моё призвание, часть меня. Я шестым чувством понял, что вот эта мелочь — всех смыслах — меня выведет на крупную добычу.

— Со мной пойдёшь, — приказным тоном сказал я пойманной. — А дёрнешься, то по закону военного времени получишь пулю в спину.

— Да кто ты такой, мать твою? — испуганно-зло произнесла та, не оставляя попыток вырвать свою руку.

Я молча сунул руку за пазуху и достал удостоверение. Девушка замерла уже в тот момент, когда увидела бардовую корочку с надписью на ней. Мне даже не пришлось её раскрывать. Может быть она особо не понимает во всех аббревиатурах и спецнадписях. Впрочем, ей уже достаточно его облика, так как «ксивы» простых милиционеров, энкавэдэшников (которые комсостав) и гэбэшников (что начсостав) отличались. И те, кто хоть как-то прикасался к моей структуре в них должны хоть немного разбираться. ГУГБ — это вам не милиция, хоть вроде и к одному наркому принадлежат. Там на мелочь внимания не обращают. А если обратят, то мелочи этой ой как не позавидуешь.

— Я… я… я… — стала повторять одно и тоже девушка. В одно мгновение она превратилась в квашню, аморфную и безвольную, из которой можно лепить что угодно: хлеб, пироги, лепешки, клецки и прочее.

— Кто тебе дал эти карточки? Отвечай! Живо! — прикрикнул я на неё. — Что ты с ними должна сделать? Кому передать?

— Франт, это он их дал…

Как хорошо колоть преступников по горячим следам. И особенно прекрасно потрошить испуганного новичка. С незнакомкой мне даже не пришлось задействовать подчиняющий заговор, после которого я чувствую себя промороженным куском мяса, прошедшего перед этим процедуру отбивания.

Девушка, оказавшаяся Машей Лисичкиной, в банде была сравнительно недавно. С середины лета. В Москве оказалась в числе беженцев с территорий, которые сейчас были уже под немцем. Большинство отправилось дальше вглубь страны. А вот Маша осталась в столице. Она и ещё несколько девушек, которых, коротко говоря, умыкнули урки. Не прямо вот так похитили, вовсе нет. Просто подошли на вокзале, оттёрли в сторону и достали ножи, обрисовав их будущее: или девушки делают то, что им говорят, или им перережут горло прямо здесь. Как выбирать слабовольных людей бандиты умеют отлично. Матёрые уркаганы, что в будущем, что сейчас являются отличными психологами.

Две её товарки в итоге стали проститутками. Хоть и не своей воли, а из-за страха расправы. Того страха, который напрочь отключает рассудок. А Маше в чём-то повезло. Из-за специфической внешности она получила должность в каком-то роде полноценного члена группы. А та специализировалась на очень многом. От торговли наркотиками, в основном кокаином и медицинским морфием, до проституции. Практически тем же самым банда занималась и до войны. После нападения Германии, когда большая часть милиции ушла на фронт, урки распоясались и расширили сферу деятельности. Маша то стояла на стрёме, то лазала по форточкам и тесным окошкам на складах, квартирах и конторах, то заманивала мужчин и женщин в подъезды и подворотни под видом девочке, матери или бабушки которой стало плохо и ей нужно вот прям сейчас оказать помощь. С её слов никого не убили. Только избили тех, кто отказывался отдавать свои вещи. Кстати, продуктовые карточки были отлично сделанными фальшивками. Их печатал кто-то из госслужащих, работающий с бандой. После чего те сбывал некий Жора Утюг, который работал на Тишинском рынке. Именно к нему она и спешила.

Лисичкина была перепугана едва ли не до смерти. Будь постарше или страдай серьёзным заболеванием, то запросто свалилась бы сейчас от приступа. Сердечного или эпилепсии. Она торопливо и часто сбиваясь, глотая слова, вываливала на меня всё, что знала. от имён бандитов до их адресов, совершённых преступлений и планируемых дел.

— Стоп, что ты сказала? — резко перебил я её.

— Франт сегодня будет с Жилой, Сафроновым и Казанцем у Адельки Бумаги, — повторила Маша.

Перечисленная четвёрка была вожаками банды. Жила — главарь. Сафронов и Каза́нец его левой и правой руками. А Франт вроде как и в банде считался на первых ролях. Но играл скрипку соло, имея особое положение среди преступников. В их головах имена всех скурвившихся чиновников, милиционеров, военных. Тех, с кем бандиты так или иначе сотрудничают.

— Во сколько? И как далеко отсюда?

Услышав ответ, я чуть не выругался — время поджимало.

— Веди, — приказал я ей.

— К-куда? — та стала заикаться.

— На малину к Адельке.

— Я не хочу… не могу… меня же убьют… я боюсь…