И в итоге напоролись по полной. Здоровяка снесло вниз как тряпичную куклу, следом повалился на снег Иван. Один из немцев зашатался и упал на колени, затем на правый бок и скорчился в позе эмбриона, принявшись тихо подвывать. Меня самого что-то сильно толкнуло в правый бок.

Первой мыслью была такая: засада! Я и действовать стал исходя из него. Рухнул в снег, прикрылся стволом ближайшей кривой берёзки и принялся водить винтовкой по сторонам. Одновременно уже привычно, на инстинктах стал зачитывать заговор невидимости. Но секунды шли, а нападения не было. Ни новых взрывов, ни выстрелов.

Что это был за взрыв никто из нас так и не смог определить. Склонились к предположению, что нашей группе критически не повезло наткнуться на старую мину-ловушку, поставленную с осени или по первому снегу. Тут и место очень удобное было. Буквально ровная тропинка по вершинке, с которой снег сдувается, а вода от дождей быстро высыхает. Может, это были партизаны, уходящие от немецких преследователей, может, кто-то вроде нас, разведчиков. Или наоборот мину поставили гитлеровские егеря, рассчитывая зацепить партизан или советскую разведку. Теперь уже это и не узнать. Лично я склоняюсь к версии, что поработали наши коллеги из разведки — соотечественники либо оккупанты. Уж очень качественная закладка вышла, и вон сколько простояла не стухнув, дожидаясь своей цели. Взрыв был направлен идеально вдоль тропы. Половина нашего отряда, словно под косу попала.

Хуже всего пришлось Хари. Латышу разворотило низ живота и бёдра. Ивану осколки пробили живот и левое лёгкое. Немцу тоже разворотило живот, порвав там всё, включая печень. Моя печёнка тоже пострадала бы не лежи на мне защитный заговор, который я активировал ещё перед атакой на аэродром. Благодаря ему на мне не было ни царапины, только одежда и экипировка пострадали. Ну, и сколько-то там лет жизни ушло. Но это дело наживное. Неприятно, но терпимо.

Несмотря на тяжелейшее ранение латыш всё ещё был жив и даже в сознании.

— Ничего не болит, парни. Только печёт, — с трудом улыбнулся он посиневшими губами. — Сейчас полежу… вы меня забинтуете… Андрей пошепчет… отдохну и пойду.

— Пойдешь, пойдешь, — ответил я ему и не теряя ни секунды положил ладони ему на края самой крупной раны. — Троян, Троян, к тебе обращаюсь! Пусть от глаза твоего под руками мя чужая хвороба уйдёт, глубоко под камень боль упадёт, ломота да сухота сгинет…

Как обычно, заговор подействовал быстро. Практически теряющий сознание Хари встрепенулся. К побелевшему аж с восковым оттенком лицу вернулась кровь. Следующим получил магическое лечение Иван. А вот немцу не повезло. Осколок от мины пробил ему печень и почку. И пока я возился с товарищами, пленный испустил дух.

— Да и чёрт с ним, такую тварь особо и не жалко, — резюмировал Панкратов, когда услышал мой вердикт: помочь не в моих силах, просто некому. И плюнул на снег рядом с остывающим телом немецкого офицера. Но как мне показалось командир слегка слукавил. Совсем уж плевать на смерть ценного «языка» ему не было. Иначе наши усилия по его захвату ничего не стоят. Ещё хорошо, что уцелел глава немецкой комиссии, который знал всё, в том числе и то, что не доверили его спутникам и помощникам. — Сам как? — посмотрел он на меня.

— Более-менее, Саш.

— Что это было? Почему вы не помогаете Францу? Это жестоко! — неожиданно подал голос пленный гитлеровец. Пока я оказывал помощь раненым, он более-менее пришёл в себя.

Бамц!

Серёга вместо ответа ударил его в скулу, роняя в снег.

— Ещё ему что-то объяснять, — свозь зубы произнёс он. А затем уже на немецком сказал. — Ещё вопросы будут? Требования? Пожелания? А то я готов продолжить давать ответы.

Тот благоразумно промолчал, мгновенно сообразив, что все мы сейчас на взводе и он рискует в самом крайнем случае отправиться вслед за своим Францем.

Порой хорошая зуботычина отлично помогает. Это только в кино и в статьях с миролюбивой пропагандой с «языков» пылинки сдувают, если они у «наших», у хороших парней. В реальной жизни всё куда приземлённее и жёстче.

Дальше впереди шёл я, восстановив защитный заговор. Товарищи с последним пленником топали в двадцати метрах позади. Если вновь наткнёмся на сюрприз неведомых саперов, то я приму весь удар на себя.

Но всё обошлось.

Недалеко от места падения У-2, мы остановились, чтобы я мог провести воздушную разведку. К тому же раненым требовался отдых, несмотря на магическое лечение, раны до конца не зарубцевались. Ещё и большая потеря крови сказывалась.

Без проблем удалось поймать птицу. Может быть, даже ту самую сову, которую перед тем как разорвать ментальный поводок я отправил в сплетение ветвей, приказав ждать здесь.

С последнего момента ситуация изменилась. Лётчиков возле самолёта не оказалось, а все немцы были мертвы. У парочки отсутствовали шинели, но среди деревьев чётко выделялся след волочения. Проследовав по нему, я уже очень скоро нашёл потеряшек. За время моего отсутствия меткий стрелок успел многое. Добив врагов, он снял с них шинели и соорудил волокушу из одной, а второй накрыл раненого товарища. Также он вооружился трофейным карабином. Он висел у него на спине наискось. Кстати, возьми мы левее всего на полкилометра, то наткнулись бы на следы лётчиков.

И вновь действовать пришлось мне.

Под заговором невидимости я догнал авиаторов. Не вступая в диалог, сильно толкнул в спину стрелка. Когда он плашмя рухнул в снег лицом вниз, навалился на него сверху с ножом в руке. Несколькими движениями перепилил ремень на карабине и отбросил оружие в сторону, потом забрался в кобуру на поясе, откуда извлёк тяжёлый ТТ. И только после этого поднялся на ноги. Затем отошёл на несколько метров, дав возможность лётчику прийти в себя после давления от чар. Заодно и заговор деактивировал.

— Свои! Свои! — дважды повторил я, когда сбитый с ног пилот зашевелился. — Армейская разведка. Мы вам подсвечивали немецкий аэродром. Видели, как сбили ваш самолёт и поспешили на помощь.

Лётчик к концу моей фразы уже стоял на ногах и лицом ко мне.

— Всё в порядке, — ещё раз успокаивающе сказал я. — Говорю же — свои. Извини, друг, что пришлось так с тобой поступить. Но ты же мог устроить ненужную стрельбу.

В ответ услышал то, что меньше всего ожидал.

— Кто у полковника Смирнова в штабе армии ординарец?

— Э-э? — на секунду опешил я. Нет, вовсе не от вопроса. Просто голос оказался молодой и звонкий, а ещё женский.

— Если ты из армейской разведки, то должен знать.

— Я-то, может, и знаю. Но откуда тебе знать штабных такого уровня? — хмыкнул я. — Ко всему прочему, Смирновых там нет. Ни полковников, ни генералов, ни даже бойцов из обоза, — и тут же сменил тему. — Меня Андреем зовут. А тебя как, красавица?

Незнакомка, принятая мной в темноте и из-за толстого лётного зимнего комбинезона за мужчину, молчала около минуты. Наконец, с неохотой ответила:

— Олеся.

— Приятно познакомиться. Что с твоим напарником? Или напарницей? Куда её ранили?

И вновь ответ прозвучал не сразу.

— Она при падении повредила спину. Очень сильно. Ноги отказали сразу. И каждое движение вызывает боль в спине и груди. Пока я её вытаскивала из кабины, она потеряла сознание. Приходила в себя всего два раза.

— Понятно. Я могу её осмотреть? Возможно, сумею помочь

— Ты разбираешься в таком? — с едва заметной надеждой произнесла Олеся.

— Немного, — уклончиво сказал я. И следом повторил. — Но помочь смогу, скорее всего.

— Хорошо.

— Только ты мне в затылок не пальни, Олесь. Я в курсе, что у тебя второй пистолет есть и ты очень метко стреляешь.

— Откуда⁈.

Только-только сломавшийся лёд взаимопонимания вновь окреп. В голосе лётчицы отчётливо зазвучала злость с подозрением и страхом.

— Был у вашего самолёта. Там нашёл несколько дохлых гитлеровцев. В каждом всего по пуле. В темноте среди деревьев попасть в человека, который прячется — это крайне непросто. Пистолетов же у вас два в экипаже. Твой и твоей напарницы, — быстро произнёс я. — От него пошёл по твоим следам.