Помогаю кошке. Вставляю мелкому сосок в рот, пока Шакиров коршуном кружит над лежанкой.

— Что? — бормочу я.

Он качает головой. Проводит трясущейся рукой по лицу. И вдруг тихо выдает:

— Ты… как вообще это сделала?

— В смысле?

— Ну… Это же надо знать, что делать. Я бы так не смог.

— Да тут много ума не надо. У меня в детстве много животных было. Один из немногочисленных плюсов жизни в деревне.

Напряжение, наконец, отпускает. Гамби старательно вылизывает третьего малыша. Котята копошатся у нее под боком. Я чуть переношу вес и заваливаюсь на задницу. М-да, это было напряженно даже для меня. А Рамиль и вовсе выглядит так, будто пережил самое сильное эмоциональное потрясение в своей жизни. Впрочем, не удивлюсь, если так и есть.

— Ты как? — осторожно так у него спрашиваю.

Рамиль медленно переводит взгляд с котят на меня. И очень тихо признается.

— Мне кажется, я сейчас поседел.

— Нет, — улыбаюсь. — У тебя все те же прекрасные волосы.

— У меня прекрасные волосы? — оживляется Шакиров. Я закатываю глаза. Ну, раз его озаботила собственная внешность, значит, все не так плохо.

Рамиль

Мне кажется, после сегодняшней ночи я уже никогда не смогу смотреть на Марину как раньше. Хотя, если честно, я и раньше-то смотрел на нее совсем не так, как стоило бы. Но сейчас… Сейчас это вообще какой-то другой уровень. После всего случившегося Марина стала для меня в один ряд с божествами. В конце концов, только небожители могут совершать чудеса и даровать жизни.

И на фоне этой богини сам себя я ощущаю как никогда земным…

Это для Марины в произошедшем нет ничего такого. Кошка рожала — кошке помогли. Котенок не дышал — она его оживила. Делов-то. А я… Я просто стоял рядом и ничего не мог. Меня буквально выворачивало от беспомощности и какого-то совершенно священного трепета от соприкосновения с чудом.

— Рамиль, ты почему не идешь ужинать? — раздается за спиной голос матери. Марина напрягается, сворачивает испачканную черт его знает чем пеленку и осторожно расстилает новую, естественно, невольно привлекая внимание матери к содержимому котячьей лежанки. Матери хватает ровно трех секунд, чтобы оценить происходящее и прийти в ужас.

— Боже мой… — выдыхает она. — Это еще что такое? Рамиль!

— Это наша кошка. И она только что родила. Вы могли бы не кричать? Это ее пугает, — отвечает вместо меня Марина.

— Кошка?! Рамиль… Сынок… Откуда у тебя взяться кошке?!

— Мам, ну что ты на ровном месте делаешь трагедию? Взялась и взялась.

И да. Я почти смирился с тем, что она будет жить с нами, еще до того, как выяснилось, что одной кошкой дело не ограничится.

Только теперь доходит, что Марина об этом знала. И спецом ничего не сказала. Вот же зараза, а?! Провела меня?

— Вообще-то у меня аллергия! — мать прижимает ладонь к груди. — А тут целый выводок!

Марина тихо закатывает глаза. У меня начинают ныть зубы — столько обреченной усталости в этом жесте.

— А если блохи? Или какая-нибудь инфекция? Нет-нет, сынок. От них нужно избавиться.

Мать делает шаг к коробке, но тут же замирает, наткнувшись на Маринкин убийственный взгляд.

— Есть же какие-то приюты, я не знаю… — немного смягчает риторику. — В доме этого быть не должно.

Гамби, будто понимая, что ее судьба решается прямо сейчас, настороженно поднимает голову. Марина это замечает и машинально поглаживает ту между ушей, продолжая смотреть исключительно на меня. Она ждет, что я их отстою, да? Дерьмо. Меня бросает в холодный пот. Губы немеют. Но, тем не менее, я едва слышно замечаю:

— Ну, это мне решать.

Мать сводит брови над переносицей, глядя на меня с таким искренним недоумением, будто я вдруг заговорил на каком-то совершенно ей незнакомом наречии.

— Что решать?

— Кто будет жить в моем доме.

Глаза родительницы расширяются, выдавая искреннее непонимание и досаду. Она явно не ожидала, что в этой ситуации я выступлю с Мариной единым фронтом, и просто не знает, как быть.

— Рамиль…

С детства знакомый тон… Я морщусь, но так и не отрываю взгляда от Марины. «Ну же… Дай знать, что все не зря!» — безмолвно требую я. И надо же, Марина чутко улавливает мой посыл. Почесав котенка по животику, она задирает ко мне лицо и мягко улыбается. Давая мне возможность немного перевести дух.

Так, да. Уже хорошо.

— Это наша кошка. Все, — спокойно произношу я.

— Да ты же постоянно в разъездах! Кто будет с ней возиться? Эта девушка?

— Как вариант, — отвечаю я. — А если нам нужно будет уехать вместе, мы что-нибудь придумаем.

Во взгляде Марины мелькает удивление, которое она, впрочем, быстро прячет.

— Ну уж нет. Это никуда не годится!

— Если вас с бабушкой что-то не устраивает, — стою на своем, глядя матери прямо в глаза, — вы можете вернуться домой.

В сарае повисает мертвая тишина. Кажется, даже котята перестают пищать.

— Тебе какая-то кошка важнее собственной матери?!

— Не драматизируй.

Четко ощутив свой предел, отхожу в сторону. Кажется, мать что-то там говорит, но при необходимости я умею отстраняться от шума. Сейчас мне гораздо важнее не ударить лицом в грязь перед Мариной. Становлюсь четко напротив нее, приковывая к себе взглядом.

«Ну?!» — молча интересуюсь я. А она молчит. Так долго молчит, чтоб его! Я все-таки сделал что-то не так?! Что?! Абсолютное непонимание влечет за собой острый приступ отчаяния. Марина молчит, а мне хоть на стены лезь! Выдавая мое волнение, под кожей начинают туда-сюда перекатываться желваки. Стискиваю челюсти — не особо-то помогает.

И вдруг ее лицо озаряет улыбка! Я замираю, с жадностью вглядываясь в ее лицо. В попытке заслужить еще немножечко одобрения, произношу немыслимое:

— Их же можно перенести в дом?

Марина округляет глаза. И начинает так отчаянно трясти головой, что я всерьез опасаюсь, как бы та не отвалилась. Боится, что я передумаю? Да нет же!

Пока мы собираем кошачье барахло, мать продолжает бубнить про аллергию, шерсть и мой режим, но мы с Мариной просто тупо ее игнорируем. Я перетаскиваю в дом кошку с котятами и всем ее богатым приданым.

— Ему спать нужно, а он вон чем занимается… — бормочет мать по десятому кругу. И мне нечего ей возразить. Отдохнуть действительно не мешало бы, но… Ой, да черт с ним!

В гостиной быстро становится тесно. Коробка с Гамби перекочевывает ближе к дивану. В кухне вырастают миски, упаковка пеленок, влажные салфетки, полотенца и шприц без иглы, который Марина зачем-то прихватила с собой из сарая.

— И все же я надеюсь, они не останутся тут навсегда. Рамиль, подумай, ну зачем тебе это?!

— Мам! — повышаю голос. — Вам на какой день купить билеты?

— Ты нас выгоняешь?!

— Понимай как хочешь!

В конце концов, я тоже психую. Надоело! И так ведь весь день на нервах!

Мать уходит, гордо вскинув голову. Я гляжу ей вслед, в бессилии сжимая и разжимая руки.

— Прости. Мне очень жаль, что вам приходится ссориться, — вздыхает Марина.

— Серьезно?

— Да. Я же вижу, как тяжело тебе это дается. И… спасибо.

— За что? — сиплю.

— За то, что, несмотря ни на что, ты встал на нашу защиту.

Смущаюсь. С одной стороны, я тоже собой доволен. С другой… Я ведь понимаю, что, встав на сторону своей женщины, вовсе не совершил подвига. Это — база для любого нормально мужика. И благодаря меня за то, что от любого другого ты бы воспринял как должное, Марина, сама того не желая, подчеркивает, что в ее глазах я все-таки ненормальный… И что хуже всего, я именно такой и есть. Не поспоришь.

Разнервничавшись, молча наблюдаю за тем, как Марина расстилает диван.

— Что это ты делаешь?

— Думаю, лучше мне переночевать здесь. Вдруг Гамби понадобится помощь.

— Ясно. Ну-у-у, я тогда в душ? Или ты первая?

— Нет, иди. Я пока застелю постель.