Катя подошла ближе и взяла меня под локоть. Я посмотрел на «ППД», лежавший в коляске.

— Товарищ лейтенант, присмотрите за автоматом, — попросил я.

— Присмотрю, — кивнул Смирнов. — Ты только не вздумай из палаты убежать.

После этих слов он вернулся к мотоциклу и завел двигатель, а Катя повела меня к зданию. Первые несколько шагов я ещё пытался идти почти самостоятельно, только слегка опираясь на её руку. Возле входа пол снова поплыл, и Соболева сразу сильнее сжала локоть.

— Катя, я сам дойду, — недовольно пробормотал я.

— Я уже вижу, как ты сам ходишь, — усмехнулась она, не отпуская.

В коридоре было прохладнее, чем во дворе. Запах карболки здесь чувствовался гораздо сильнее, к нему примешивались запахи крови и пота. Где–то рядом разговаривали раненые, из операционной доносились голоса Рябинина и Астахова, но я почти не различал отдельных слов. Звон в ушах усиливался и ослабевал волнами, а шаги по коридору отдавались в голове так, словно мы шли по деревянному мосту.

Катя подстраивалась под мой темп, не торопила и держала достаточно крепко, чтобы я не упал, но при этом делала вид, будто просто идёт рядом. Это раздражало значительно меньше, чем когда меня тащили Гаврилюк со Смирновым.

— Много сегодня раненых привезли? — поинтересовался я, стараясь смотреть только вперёд.

— Хватает, — устало произнесла Соболева. — С утра почти без передышки.

— С западного участка?

— С разных направлений, — ответила Катя. — Работы всем хватает.

Она повернула голову и внимательно посмотрела на меня.

— А тебя–то кто так приложил? — спросила Соболева.

— Да так… попал в ДТП, — пояснил я.

Катя чуть не остановилась.

— ДТП? — удивлённо переспросила она.

— Дорожно–транспортное происшествие. Не справился с управлением машиной, опрокинулся. И, видимо ударился головой.

Соболева покачала головой.

— Володя, нормальные люди на тему здоровья не шутят, — неодобрительно заметила она.

— Катя, далеко ещё? — спросил я, стараясь не показывать, насколько сильно уже навалился на её руку.

Через несколько шагов она остановилась возле двери и открыла её. Я вошёл в палату, сперва увидел несколько коек, белые простыни, узкий проход между ними, а затем знакомое лицо.

Зимин лежал на койке у окна и при нашем появлении сразу приподнялся на локте. Он всё ещё был бледен, но глаза оставались ясными. Увидев меня, сержант мгновенно нахмурился.

— Вовка, тебя тоже поранило? — встревоженно произнёс Зимин, внимательно разглядывая меня. — Что происходит в городе? Немцев отбили?

Катя подвела меня к свободной койке. Я сел и почувствовал, что дальше сопротивляться уже просто нечем. Всё тело стало тяжёлым, мышцы расслаблялись сами, веки опускались. Я лёг, повернул голову к Зимину и с трудом удержал глаза открытыми ещё несколько секунд.

— Мы отбились, Зима… — выдохнул я.

Сознание провалилось в сон почти сразу.

Проснулся я от ощущения, будто кто–то положил мне на голову тяжёлый мешок с песком и вдобавок набил его изнутри ватой. Несколько секунд лежал, не открывая глаз, прислушивался к себе и пытался понять, где нахожусь. В ушах по–прежнему стоял высокий, раздражающий звон, хотя уже не такой оглушительный, как сразу после взрыва, а где–то за ним едва различимо звучали чужие голоса. Они доносились справа, из глубины палаты, перемежались редким скрипом кровати и негромким шорохом ткани. Я открыл глаза и некоторое время смотрел в потолок, ожидая, когда длинная трещина на штукатурке начнёт раздваиваться.

Не начала.

Это сразу обнадёжило.

Лежавший на соседней койке Зимин, уловив моё движение, повернулся ко мне, несколько секунд внимательно изучал лицо, словно проверяя, действительно ли я проснулся, и только после этого усмехнулся.

— Ну, наконец–то, Вовка, — облегчённо произнёс Зимин. — Я уже начал думать, что ты до утра решил проспать. Как голова?

Я осторожно приподнялся на локте. Почти сразу появилось неприятное ощущение, будто койка начала медленно наклоняться влево, поэтому пришлось замереть, дождаться, пока комната снова займёт положенное место, и лишь затем подтянуть подушку выше.

— Голова на месте, только тяжёлая, — недовольно признался я. — Звенит в ушах, но уже терпимо. Сколько я спал, Зима, минут сорок?

Зимин даже рассмеялся, но сразу поморщился, прижав ладонь к повязке на руке.

— Какие сорок минут, Вовка? Десятый час вечера уже, — сообщил он. — Ты как лёг, так и не шевелился. Катя несколько раз заходила, на тебя смотрела, Елизавета Игоревна приходила, а ты дрыхнешь, только свист стоит.

Я несколько секунд просто смотрел на него, пытаясь совместить сказанное с собственными ощущениями. За окном было темно. Не ночь, но дневного света уже не осталось, небо за стеклом стало густым серо–синим, и на его фоне едва различались ветви дерева, растущего во дворе. Казалось совершенно невозможным, что между той минутой, когда Катя подвела меня к койке, и этим сумраком прошло почти восемь часов. Мне ничего не приснилось, да и самого ощущение прошедшего времени не было. Просто закрыл глаза, почти сразу открыл, а картинка поменялась.

— Десятый час вечера? — переспросил я, медленно садясь выше и сразу упираясь ладонью в матрас, потому что тело вновь чуть повело в сторону. — Выходит, я почти весь день проспал.

— Длинный был денёк, — вздохнул Зимин, приподнимаясь на локте. — Ребята там воюют, а я здесь… отдыхаю. Особенно тяжко стало, когда начали раненых привозить.

— Много привезли? — сразу насторожился я.

— Хватало, — ответил сержант. — Я всего не знаю, Володь. Как с утра начали, так и везли до самого вечера. Только когда темнеть начало поток иссяк. Кто с западного участка, кто ещё откуда–то. Одни говорили, что немцы полезли сразу в нескольких местах, другие уверяли, что наши их здорово встретили.

Я опустил ноги с койки. Ступни коснулись пола, и мир опять слегка покачнулся, но уже без прежнего резкого вращения. Если сидеть и не делать быстрых движений, всё выглядело почти нормально. Стоило резко повернуть голову, как изображение чуть запаздывало, а по краям зрения появлялось неприятное мерцание.

Зимин наблюдал за мной с явным интересом.

— Ты куда собрался? — обеспокоенно спросил он.

— Для начала хочу понять, что произошло, пока я валялся, — пояснил я, нащупывая сапоги под койкой. — А там видно будет.

Сержант нахмурился.

— Я бы на твоём месте насчёт «там видно будет» не торопился, — заметил Зимин. — Тебя сюда привезли такого, что я сначала решил, будто ты под машину попал. Морда красная, идёшь как пьяный. Катя тебя практически на себе втащила.

Я потянулся за сапогом, но перед глазами на секунду снова поплыл край кровати, поэтому пришлось остановиться и дать голове успокоиться. Зимин заметил это, однако комментировать не стал. Несколько секунд он смотрел в окно, а затем повернулся ко мне.

— Ты лучше расскажи, что там вообще произошло, — попросил сержант. — Здесь такие истории гуляют, что я уже не понимаю, где правда, а где вымысел. Один ефрейтор уверял, будто кто–то из наших с грузовика реактивными снарядами по танкам стрелял. Я сначала решил, что его самого хорошо приложило, а Катя сказала, что в этом бреду есть доля истины. Ты случайно не знаешь, кто у нас додумался до такой идеи?

Я невольно усмехнулся.

— Случайно знаю. Это я придумал, — признался я. — В мастерских собрали установку под «эрэсы». Два желоба из водосточной трубы, рама из металлолома, электрический запуск. Поставили эту штуку в «полуторку».

Зимин некоторое время недоверчиво смотрел на меня.

— Вовка, я тебя серьёзно спрашиваю, — настойчиво произнёс он. — Ты хочешь сказать, что эта история про тебя?

— К сожалению, про меня, — подтвердил я. — Немцы прорвались со стороны Клёнников. Коваленко примчался, сообщил, что танки приближаются к городу. Испытывать установку уже было некогда, поэтому поехали прямо туда. Увидели две «четвёрки» и грузовики с мотопехотой. Я успел дать три залпа.