Я упёрся ладонью в стену и попытался подняться самостоятельно. Первые секунды всё выглядело вполне достойно. Ноги выпрямились, вес держали, я даже успел отойти от стены. Следом мир снова качнулся, левое колено ослабло, и Смирнов вместе с Гаврилюком одновременно подхватили меня с двух сторон.

До мотоцикла было несколько метров, но к концу этого пути я уже почти висел между ними. Смирнов помог мне перелезть в коляску, Гаврилюк придерживал с другой стороны. «ППД» уложили на колени. Я устроился как смог, стараясь не запрокидывать голову.

Корбут стоял возле «полуторки» и смотрел на меня со смесью жалости и гордости, как на смертельно больного сына.

— Петрович, подумай пока над установкой побольше, с четырьмя направляющими, качающимися в вертикальной плоскости, — попросил я, поворачиваясь к нему.

— Езжай лечись, военный. Когда перестанешь падать, вместе подумаем, — проворчал Корбут.

Смирнов сел за руль и завёл двигатель. Мотоцикл тронулся, и первые несколько минут я вообще не думал ни о городе, ни о немцах, ни о моряках. Главной задачей стало не позволить желудку снова вывернуться. Вибрация коляски отзывалась в голове неприятными толчками, мотор ревел совсем рядом, а звон в ушах накладывался на его звук так, что временами невозможно было понять, какой шум настоящий. Я держался одной рукой за край коляски, второй придерживал «ППД» и старался смотреть только на ближайшие предметы.

Мимо проплывали дома и улицы Пинска. Немцы в город так и не ворвались, поэтому здесь не было следов уличного боя. Над дальними крышами висел дым, принесённый со стороны окраин, но сам город ещё сохранял почти обычный внешний вид, если не считать выбитых стекол. От этого возникало странное ощущение, будто война окружила Пинск плотным кольцом, давит на него со всех сторон, а внутри кварталов пока остаётся тонкий слой прежней жизни.

Я попытался посмотреть дальше по улице и сразу пожалел. Ближайший перекрёсток раздвоился, фасад на правой стороне поплыл, а два окна превратились в четыре. Пришлось снова опустить взгляд на борт коляски. Через несколько минут я вспомнил, что так и не узнал, что происходит на других направлениях.

— Товарищ лейтенант! — крикнул я, стараясь перекрыть шум двигателя. — Что было на западном и северо–западном участках⁈

Смирнов слегка повернул голову, не отвлекаясь от дороги.

— Немцы атаковали почти одновременно! — прокричал он через плечо. — И на западе, и на северо–западе!

Я крепче вцепился в борт.

— Позиции удержали⁈

— Удержали! — отозвался Смирнов. — Твои фугасы сработали! Сколько немецких солдат погибло — неизвестно, но, судя по тому, что развивать наступление они не стали, потери существенные.

Я радостно откинулся назад. Именно этого и требовалось добиться — сорвать темп, заставить врага остановиться, перегруппироваться и дать нашим ещё немного времени.

Мотоцикл свернул, и над крышами справа показалась более плотная полоса дыма. Я вспомнил взрыв, который услышал ещё до появления немецких танков.

— Товарищ лейтенант! — снова окликнул я Смирнова. — А что рвануло со стороны Клёнников?

— Там сапёры дорогу успели заминировать! — ответил лейтенант. — Когда немцы пошли, подорвали!

Я вспомнил, что именно там находился старшина Рябов.

— А что с самими сапёрами? — спросил я, наклоняясь вперёд.

Смирнов не ответил сразу. Мотоцикл проходил поворот, и ему пришлось полностью сосредоточиться на дороге. Когда машина выровнялась, лейтенант повернул голову.

— Не знаем! — громко произнёс он. — Связи с ними пока нет!

Больше спрашивать было нечего. Несмотря на мощный взрыв, немецкая мобильная группа всё же пробилась дальше, а что стало с бойцами, которые встретили её на дороге, пока никто не представлял. Я попытался не додумывать. В нынешнем состоянии воображение и без того работало слишком охотно.

Через некоторое время Смирнов сбросил скорость. Я поднял взгляд и увидел госпиталь. Во дворе снова было тесно. Ещё с улицы бросалось в глаза большое количество людей, и когда мотоцикл въехал внутрь и остановился, стало понятно, что раненых здесь не меньше трёх десятков. Часть лежала на носилках, несколько бойцов сидели у стены. Между ними двигались санитары и медсёстры. В воздухе смешались запахи пота, крови и пыли, и от этого желудок снова неприятно сжался.

Смирнов заглушил двигатель. После рёва окружающие звуки показались необычно отчётливыми. Голоса раненых, шаги, скрип носилок, команды медиков. Я попытался самостоятельно выбраться из коляски, поставил ногу на землю и сразу почувствовал, как поверхность под ней качнулась.

— Не торопись, — предупредил Смирнов, подходя сбоку.

— Я сам, товарищ лейтенант, — упрямо произнёс я.

— Это я уже слышал.

Он взял меня за локоть. Я всё–таки поднялся и почти сразу перенёс часть веса на коляску. В этот момент из здания вышла Елизавета Игоревна. Она заметила нас и направилась прямо к мотоциклу.

Сначала на её лице появилось удивление. Потом удивление сменилось таким выражением, что я заранее понял: разговор будет неприятным.

— Ну, здравствуй, красавчик, — произнесла Елизавета Игоревна, остановившись передо мной и оглядывая с головы до ног. — Как ты умудрился довести себя до такого состояния?

Я попытался улыбнуться.

— Работа нервная, Елизавета Игоревна, — пробормотал я.

— Это я вижу, — нахмурилась она. — Ты вообще сам стоишь или только с лейтенантом?

— Иногда сам стою, — ответил я.

Елизавета Игоревна подошла ближе.

— Сознание терял? — спросила она.

— Примерно на минуту, — ответил я.

Она бесцеремонно приподняла мне верхнее веко, посмотрела в один глаз, следом во второй. Движения у неё были быстрыми и уверенными.

— Свет раздражает? — уточнила Елизавета Игоревна.

— Да.

— Перед глазами двоится?

— Если смотрю далеко, сильнее.

— Сейчас двоится? — настойчиво переспросила она.

Я посмотрел на её лицо. Оно было в одном экземпляре. Перевёл взгляд на окно за плечом, и рама сразу распалась на две.

— Вы не двоитесь, а окно — да, — признался я.

— Голова кружится? — продолжила Елизавета Игоревна.

— Только при движении.

— В ушах звенит?

— Постоянно.

— Тошнило?

— Да.

Она тяжело вздохнула и поднесла к моему лицу палец.

— За пальцем следи, голову не поворачивай, — распорядилась Елизавета Игоревна.

Я проследил глазами вправо, следом влево. Когда палец ушёл дальше к краю поля зрения, изображение снова начало раздваиваться. Елизавета Игоревна внимательно наблюдала за глазами, затем опять проверила зрачки.

— Теперь встань ровно и убери руку от лейтенанта, — потребовала она.

— Я и так ровно стою.

— Нет, красавчик, ты сейчас на нём висишь.

Я убрал руку.

Секунды три всё было нормально.

На четвёртой тело начало уходить в сторону.

Смирнов снова подхватил меня за локоть.

Елизавета Игоревна сразу кивнула, словно получила последнее недостающее подтверждение.

— Достаточно, — решительно произнесла она. — Сильная контузия. Тебе нужен покой и наблюдение.

— Елизавета Игоревна, мне просто надо пару часиков поспать, — вяло возразил я.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Красавчик, и давно ты научился диагнозы ставить? — ехидно поинтересовалась Елизавета Игоревна.

Я перевёл взгляд на Смирнова, надеясь хотя бы на минимальную поддержку.

Лейтенант усмехнулся.

— Не смотри на меня, — сказал он. — Я тебя сюда привёз и обратно не повезу.

Елизавета Игоревна повернулась к зданию.

— Катя! — позвала.

Через несколько секунд к ней подошла Соболева. Девушка выглядела уставшей. Увидев меня рядом с мотоциклом, она удивлённо подняла брови и сразу направилась к нам.

— Володя, ты? — произнесла Катя, подходя ближе.

— Рад, что меня здесь помнят, — усмехнулся я.

Елизавета Игоревна указала на меня.

— Катя, проводи этого красавчика в палату, — распорядилась она. — К тому сержанту, который тоже уверен, что здоров.