— Показывай, Коля, что тут где лежит! — сказал я, осматриваясь — двери всех вагонов были открыты, в двух виднелись ящики, в «дырявых» было пусто.

— Снаряды здесь! — Коваленко махнул рукой. — Ракеты рядом. В тех двух патроны были, но их полностью вытащили.

Я залез в первый вагон. Внутри пахло гарью и оружейной смазкой. Массивные деревянные ящики стояли ровными аккуратными штабелями, и эта аккуратность выглядела почти вызывающе среди окружающего хаоса. На крышках виднелись трафаретные надписи «152–мм. ОФ». Ниже шла строка с номером партии, годом изготовления, кодом завода, и ещё какие–то служебные отметки.

— Неужели всё уцелело? — спросил Гаврилюк, залезая вслед за мной.

— Похоже на то, — произнёс я. — Сейчас проверим.

Крышка откинулась с сухим треском. Внутри, в деревянных вкладышах, лежала здоровенная стальная чушка, слегка тронутая ржавчиной. Рядом, в отдельном гнезде, находился заряд в латунной гильзе.

— Один ящик — один снаряд. Около семидесяти кило вместе с тарой, — прикинул я. — Берём вдвоем. Загрузим шесть штук.

Гаврилюк посмотрел на штабеля.

— Шесть? — уточнил он. — Не маловато? Здесь вон сколько!

— Шесть, — подтвердил я. — Больше просто не успеем поставить.

Началась тяжелая монотонная работа. Мы с Гаврилюком вынимали ящик из штабеля и передавали вниз. Климчук и Коваленко принимали, и относили к «полуторке». Там Дубинец волоком оттаскивал груз к переднему борту.

Управились минут за десять.

— Для начала хватит, — сказал я. — Теперь ракеты посмотрим.

Второй вагон стоял рядом. Его дверь слегка перекосило от удара взрывной волной. Внутри тоже лежали ящики, но другой формы, и с иной маркировкой. На крышках виднелась крупная надпись «РС–132», рядом трафаретные строки с номером партии, годом, заводом, количеством реактивных снарядов. Один ящик был вскрыт, и я увидел в нем тупоносые ракеты со стабилизаторами, выглядящие неестественно мирно, как изделия «Кружка юных космонавтов» из районного Дворца пионеров.

Я смотрел на них дольше, чем собирался. Очень хотелось схватить хоть одну, но я заставил себя отвернуться.

Без самой примитивной установки, без ровных направляющих — они бесполезны. И времени на работу с ними сейчас не было. Недвигин был прав: если доживём до полудня, можно будет вернуться к этой мысли.

— Эти брать будем? — спросил Пётр, глядя на ящики с явным интересом.

— Нет, — отрезал я. — Сейчас не до них. Сначала фугасы.

— А жалко, — признался Климчук. — Вид у них занимательный.

Мы вернулись к «полуторке». Коваленко посмотрел на нас с тоской — мы уезжали по важным делам, а он оставался охранять вагоны среди развалин.

— Николай, стой здесь до смены, — напомнил я.

Коваленко скривил губы.

— Ну, что поделать. Постою тут. Как памятник…

Дубинец снова сел в кабину рядом со мной.

— Мастерские вот там, за разрушенными складами, — показал Дубинец. — Вон там, левее, есть проход.

— Они уцелели? — уточнил я, заводя мотор.

— Крыша пострадала, но стены устояли, — с какой–то особой гордостью ответил Дубинец. — Их еще при царе построили, на века.

Ехать пришлось ещё осторожнее, чем раньше: груз в кузове был тяжёлым, и не любил резких рывков, а вокруг по–прежнему лежали перекрученные рельсы, битое стекло, рваное железо, обгорелые доски и кирпичная крошка. Машина ползла через разрушенную станцию, поскрипывая рессорами, и каждый удар колеса о невидимый под пылью обломок отдавался в кузове глухим деревянным стуком.

Дубинец оказался прав — железнодорожные мастерские выглядели сильно побитыми, но уцелели. Низкое длинное здание из красного кирпича с арочными окнами не сложилось, не развалилось, не превратилось в груду щебня. Оно стояло посреди общего хаоса с выбитыми стеклами и дырами в крыше, как древняя непокоренная крепость.

У входа нас ждали четверо мужчин. Все были среднего возраста, с винтовками и красными повязками. Обычные работяги, которых война выдернула с привычного места у верстака.

Дубинец вышел из кабины и оглядел их.

— Корбут где? — спросил он без приветствия.

Седоватый доброволец развёл руками.

— Пока не нашли, Антон. Стёпа прибежал, поднял нас, как пожарных, сюда послал. А Петровича дома не было. Послали ещё двоих искать.

Дубинец нахмурился.

— Нужен он нам, — произнёс он. — Очень нужен.

— Значит, найдём, — отозвался доброволец. — Ты лучше скажи, что делать.

Я шагнул вперёд.

— Нужно собрать электрическую цепь, — начал я, обводя мужиков взглядом. — Не буду темнить и играть в секретность — цепь нужна для подрыва фугасов в полевых условиях.

— Какой длины понадобятся провода? — буднично уточнил седоватый, словно речь шла об устройстве праздничной иллюминации.

Когда вдалеке прогрохотал первый выстрел, работа, если говорить честно, ещё не началась — два электрика вытаскивали из кладовок бухты разнокалиберных проводов и какую–то мелочевку, вроде клемм и зажимов, еще двое ушли на поиски подходящей батареи, а Дубинец самолично отправился за Корбутом.

Внутри мастерской пахло пылью, ржавым железом, старой смазкой, угольной крошкой и битым кирпичом. На полу лежали осколки стекла, и сброшенный с полок разнообразный мусор — какие–то старые ремни, медные обрезки, мотки проволоки, засаленные тряпки и почерневшие от времени фарфоровые изоляторы. Над головой, в дырах от сорванных взрывной волной кровельных листов, синело небо.

Шесть ящиков со 152–мм снарядами так и лежали в кузове «полуторки» мертвым грузом. Без провода, аккумулятора и средств инициации это было не оружие, а просто деревянные гробы с тронутыми ржавчиной стальными чушками, неспособные ни остановить, ни хотя бы напугать немцев. Я смотрел то на бухты кабелей, наваленных на верстаки, то на яркий солнечный свет, льющийся через выбитые рамы, и чувствовал, как где–то под рёбрами поднимается злое, вязкое, совершенно бесполезное раздражение. Всё было правильно придумано. Всё можно было сделать. Только война, как всегда, не стала ждать, пока мы закончим приготовления.

— Не успеваем, — проворчал Климчук, стоявший чуть в стороне.

Я успел только обернуться к нему, чтобы что–то сказать, когда с западной стороны донёсся звук выстрела из легкой полковой пушки. Через несколько секунд прозвучал второй выстрел, чуть смещённый по направлению.

Электрики подняли головы.

Гаврилюк резко повернулся к выбитым окнам.

Климчук замер с пучком проводов в руках.

— Началось! — выдохнул я.

То, чего мы так ждали и боялись — 1–й батальон 130–го пехотного полка 45–й немецкой дивизии начал штурм города.

Я вышел наружу, в пыльный двор между мастерской и грудами искореженных рельсов. Воздух над станцией уже прогрелся, но в нём ещё чувствовалась утренняя свежесть.

С запада снова ударили пушки. Раз. Второй. С небольшими паузами, во время которых расчёты поправляли прицел, подносили снаряды, заряжали и дергали спусковой рычаг. Работали обе наших «полковушки» — пока еще спокойно, четко и размеренно.

— Похоже, что Чернов встретил немцев, — произнёс я, не отрывая взгляда от западной стороны, хотя увидеть что–то за рядами покалеченных домов не мог.

Потом послышались звуки пулемётных очередей. Резкие, словно кто–то рвал плотную ткань.

— О, пулеметы в ход пошли, — сказал Гаврилюк, чуть повернув голову, ухом к звуку. — Судя по скорострельности — немецкие.

— Наши тоже отвечают, — уточнил я, прислушиваясь к треску. — Слышишь, как строчат?

— Ага, наши «ту–ту–ту», а немецкие «тррр–тррр», — образно описал услышанное Гаврилюк. — Понеслась, стало быть, душа в рай. Атака началась, а мы тут… колупаемся.

Он усмехнулся без веселья. Звуки боя становились плотнее — в дуэль вступали всё новые и новые пулеметы. И скоро там долбило не менее полусотни стволов, как наших, так и немецких. Между очередями бухали полковые пушки, и по слегка сбившемуся, ставшему чуть более нервным, ритму я догадался: что–то произошло. И тут к пулемётам добавились винтовки.