Сначала отдельные выстрелы, почти теряющиеся в общем треске. Затем их стало больше. Много больше. Одиночные хлопки начали сливаться в один мощный звук, в котором чувствовалась работа десятков, а может уже и сотен бойцов с обеих сторон.

— Похоже, немцы вперед рванули, раз винтовки в ход пошли, — проговорил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более спокойно, хотя в душе бушевала настоящая буря.

Гаврилюк медленно выдохнул сквозь зубы.

— Да, кажись, сцепились. А мы? — Гриша повернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло то, что я сам старался не выпускать наружу. — Мы здесь стоим.

— Мы здесь не просто так стоим, мы ждём, пока эти шесть ящиков перестанут быть дровами с железяками внутри — возразил я, хотя в тот миг это прозвучало почти смешно.

— Ждём, — хмуро повторил Гриша. — Хорошее слово, когда там сейчас немцы к окопам подходят.

Я не нашёлся, что ему ответить. Мне самому жутко хотелось немедленно рвануть туда, на западную окраину, к Чернову, к понятному делу: залечь, целиться, стрелять, менять позицию, снова стрелять. Это было опасно, но просто и ясно. Однако сейчас мое место было здесь, у недоделанных фугасов — их изготовление было важнее парочки лишних стволов на передовой.

Новые звуки в общей какофонии я вычленил не сразу.

В ровном гуле разгоревшегося боя, в котором переплелись треск очередей, буханье пушек и резкий перестук винтовок, послышались звонкие хлопки.

— Миномёты, — произнёс я, чувствуя, как по спине неприятно проходит холодок, совсем не связанный с утренним ветерком. — Немцы подтащили минометы. Давят на оборону всеми имеющимися средствами.

— Не проломили еще, стало быть? — уточнил Гаврилюк, не отрывая взгляда от западной стороны.

— Вряд ли. Если бы прорвались, звуки были бы другими, — отозвался я. — Пулеметы бы уже захлебывались, лупили длинными очередями, а пушки либо смолкли бы, либо били бы почти без пауз.

Я резко развернулся и вошёл в мастерскую.

Двое электриков стояли и смотрели на меня. Не испуганно, а вопросительно, как смотрят работяги, которым надо решить, стоит ли возиться дальше с устройством, если в нем уже нет особой нужды. И не пора ли хватать винтовку и бежать на передовую.

— Чего встали? — резко окликнул я их. — Продолжайте работу!

Седоватый электрик вздрогнул, словно его ударило током, и сразу продолжил зачищать изоляцию на проводе.

Климчук, закинув автомат на спину, возился с какими–то клеммами, не обращая внимание на выстрелы за окном. Пётр не нуждался в отдельном приказе. Он просто встал рядом с электриками, и начал делать то, что требовалось.

— Петя, — обратился я к нему. — Проследи за мужиками, чтобы не филонили. Если мы опоздали на первую серию, то вполне можем успеть ко второй.

Климчук бросил на меня быстрый взгляд. Кажется, он не понял аналогии, но на всякий случай утвердительно кивнул.

Я снова вышел наружу, и звуки боя будто бы сразу стали ближе, отчётливее, резче. Солнце поднималось выше, освещая разбитые здания станции, исковерканные рельсы, почерневшие доски, вагонные колёса, валяющиеся в пыли, как пустые катушки от ниток.

Гриша стоял у переднего крыла «полуторки» и напряженно вслушивался. На его лбу проступили капли пота, хотя утро ещё не было жарким.

— Меня так и тянет туда броситься, — сказал Гаврилюк, даже не пытаясь прятать злость. — Слышишь и стоишь. Как привязанный.

— Слышу, — отозвался я и жестко добавил: — И стою.

— Поехали бы туда, — хмуро бросил он. — Два дополнительных автомата — неплохая подмога.

— Там сейчас и без нас есть кому стрелять, — возразил я, глядя на западную сторону. — Два автомата в таком бою ничего не изменят. А если мы бросим мастерскую, шесть снарядов так и не превратятся в фугасы.

Он скривился, но спорить не стал. Просто сильнее прижал «МП–40» к груди, будто автомат был не оружием, а якорем, удерживающим его возле мастерской. Я понимал его слишком хорошо. Мои пальцы тоже периодически сами собой соскакивалис предохранительной скобы на спусковой крючок, но я повторял себе одно и то же: не дёргайся, стой на месте, не беги туда, где твоё появление ничего не решит, держись за единственное дело, которое имеет смысл.

И тут затрещало на северо–западе.

Гораздо тише, чем у садов. Без пушек и минометов. Сначала оттуда донеслись звуки пулемётных очередей, менее плотные, чем на западной окраине, но отчётливые. Затем посыпались винтовочные выстрелы.

Гаврилюк повернул голову.

— Теперь и там началось, — произнёс он, и в голосе его не было удивления, только усталая злоба.

— Вспомогательный удар немцев по позициям Ракитина, — подтвердил я.

— Хитро, гады, — проворчал Гриша. — С двух сторон прут.

— Это для них, увы, нормально. Это их обычная тактика, — заметил я. — Они всегда проверяют, где тоньше, а потом лезут в пролом всеми силами.

Гаврилюк помрачнел ещё сильнее.

— Ненавижу тварей, — выдохнул он. — Готов голыми руками их рвать.

Едва Гриша успел договорить, как за нашими спинами, со стороны прохода между мастерской и соседним кирпичным корпусом, послышались быстрые шаги. Я обернулся. Антон Дубинец возвращался не один. Рядом с ним шёл седой старик в тёмном пиджаке и кепке, невысокий, сухой, с чисто выбритым загорелым лицом, на котором морщины лежали не мягкими возрастными складками, а резкими бороздами — как у человека, привыкшего щуриться от солнца, жара, искр, дыма, ветра и чужой дурости. Он двигался вроде бы неторопливо, но Антон едва поспевал за ним. На выстрелы старик, кажется, вообще не обращал внимания, словно в городе с утра каждое утро работали пушки, пулемёты, винтовки и миномёты, а его вызвали не на войну, а к испорченному распределительному щиту.

Антон выглядел злым и довольным одновременно.

— Нашёл, — выдохнул Дубинец и с ноткой гордости в голосе представил своего спутника. — Максим Петрович Корбут.

Старик посмотрел на меня ясными, светлыми, очень внимательными глазами. В этом взгляде не было ни испуга, ни почтительности, ни желания понравиться командиру. Он оценивал задачу ещё до того, как услышал её, и, кажется, уже заранее сердился на всех, кто успел что–то испортить.

— Что нужно сделать? — спросил Корбут, не тратя слов на приветствия.

— Аналог электродетонатора, — ответил я так же прямо. — Штатных нет. Надо подорвать несколько 152–мм снарядов.

Корбут не стал переспрашивать и уточнять. Он посмотрел на ящики в кузове «полуторки», на выбитые окна мастерской, откуда доносился голос Климчука и звяканье металла, затем взглянул на запад, где гремел бой, потом уставился на меня.

— Можно попробовать, — наконец произнёс старый мастер.

— Поздно попробовать, Максим Петрович, — жёстко уточнил я. — Нужно сделать — время поджимает.

— Спешка важна только при ловле блох, — парировал Корбут, и угол его рта дрогнул в легкой саркастической улыбке. — Тут дело такое — сделаешь тяп–ляп — и отправишься к святому Петру на небеса раньше срока.

Он развернулся и решительно вошёл в мастерскую. Изнутри тут же донёсся зычный, удивительно молодой для старика голос:

— Ну, что застыли, бездельники? Папочка вернулся!

В мастерской кто–то нервно рассмеялся, кто–то начал что–то бубнить. Дубинец проводил старика взглядом и повернулся ко мне.

— Пойду–ка я пока найду смену вашему бойцу у вагонов, раз обещал, — проговорил он, поправляя ремень висящей на плече винтовки.

— Давай, Антон, — согласился я. — Только ищи проверенных людей. Сам понимаешь — пост у боеприпасов ответственный.

— Понимаю, — кивнул Дубинец. — Возьму самых стойких.

Он ушёл тем же проходом, откуда привёл старика, быстро, почти бегом. Судя по доносящимся из мастерской отдельным словам, Корбут командовал электриками в привычном русско–матерном стиле. Однако общий смысл был ясен: кто–то должен был не стоять над душой, кто–то — держать провод ровнее, кто–то — перестать умничать и делать, как он его учил двадцать лет назад, если к тому времени у него уже были руки и голова.