— Ihr werdet mich sowieso töten (Вы всё равно меня убьёте), — выдавил пленный.

— Wenn du meine Befehle befolgst, bleibst du länger am Leben. (Если будешь выполнять приказы, поживёшь дольше.)

Сзади снова показались фигуры. Теперь преследователи шли шире, занимая несколько рядов. Их было не меньше десяти. Одни пригибались, другие перебегали от дерева к дереву. Стволы винтовок блеснули в сером свете.

Я остановился возле старой яблони.

— Гриша, веди его дальше! Я их немного задержу.

— Понял!

Гаврилюк толкнул пленного вперёд.

Я выглянул из–за дерева и дал короткую очередь по движущимся фигурам. Двое немцев упали. Остальные рассыпались по сторонам. Винтовочные выстрелы ударили почти одновременно. Кора с яблони отлетела прямо возле моей щеки. Я присел, переместился к соседнему дереву и выпустил ещё несколько очередей.

Немцы залегли. Это мне и было нужно — не перебить их всех, а лишь притормозить. Перемещаясь дальше, я на ходу сменил магазин.

Над деревьями проступила оранжевая полоса рассвета. Листья из чёрных стали тёмно–зелёными, влажная трава блестела росой. Свет помогал мне лучше целиться, но давал преимущество и врагу.

Я играл с преследователями в «кошки–мышки», постепенно смещаясь в сторону, и непрерывно стрелял по мелькающим между яблонями фигурам. И, кажется, попадал — ответные выстрелы стали реже. Немцев осталось не больше пяти. И они стали гораздо осмотрительней — перестали бросаться вперёд без оглядки. После каждой моей очереди они залегали, выжидали, начинали обходить мою позицию с двух сторон. Я, конечно, не ждал их на месте, а сразу уходил дальше. И в какой–то момент понял — за мной никто не идет, мельтешение серо–зеленых мундиров за деревьями прекратилось.

Я выждал еще десять минут, но погоня действительно закончилась. Тогда я вскочил и бегом бросился в сторону города.

Гаврилюка я догнал почти у самого края сада. Услышав мои шаги, немец повернулся, в его глазах мелькнул страх и обреченность. Он понял, что камрады не придут на выручку и сам, без понукания, пошел быстрее.

Я усмехнулся, но ничего не сказал.

Впереди уже виднелся просвет. Сад заканчивался. Дальше лежал пустырь, а за ним в утренней дымке угадывались деревянные дома городской окраины.

— Почти вышли! — обрадовался Гаврилюк.

— Не расслабляйся.

Пленный споткнулся, упал на колени и остался сидеть, тяжело хватая воздух. Сейчас он не симулировал — силы реально покинули его.

Я приблизился и резко скомандовал:

— Aufstehen!

Немец покачал головой и выдавил:

— Ich kann nicht mehr. (Не могу больше.)

Я зарядил ему сапогом в бочину. Он вскрикнул, повалился, однако Гаврилюк уже тянул его вверх за многострадальный воротник.

— Можешь, сука, — процедил я. — Вставай, пока я не рассердился.

Пленный с трудом поднялся и, шатаясь, двинулся дальше.

Мы достигли последнего ряда яблонь. За ним тянулся открытый участок, отделявший сад от домов. Укрыться там было негде. Надо было подать знак защитникам, что мы свои, но оговоренного клетчатого платка у нас не было, он пропал вместе с Ляпищевым. Придется, как всегда, импровизировать.

Я сел на землю, стянул сапог и размотал портянку. В свежем утреннем воздухе мгновенно образовалась зловонное облачко — я не снимал обувь больше двух суток, с самого момента возвращения с разведки гати. Пленный посмотрел на портянку, поморщился и отвернул лицо.

— Не нравится? — спросил я по–русски и пнул его в бок. — Потерпишь.

Немец не понял слов, но смысл воспринял правильно — перестал кривить свою арийскую морду.

Я снова натянул сапог, и вышел из–за яблонь, подняв портянку над головой, и чувствуя себя мишенью. Оставалось надеяться, что Сидоров успел предупредить посты о разведчиках и бойцы, прежде чем стрелять, сначала посмотрят, кто там машет тряпкой.

Со стороны позиций не доносилось ни звука. У линии огородов ничего не шевельнулось.

Я прошёл уже около двадцати шагов, продолжая размахивать вонючей тряпкой.

Внезапно у одного из заборчиков поднялась фигура человека и махнула мне рукой.

Я опустил портянку. Позади затрещали ветки. Гаврилюк вытолкнул пленного из сада. Немец споткнулся на первой же кочке, и Гриша наградил его очередным поджопником, заставляя выпрямиться.

Мы медленно пошли к домам. Расстояние сокращалось. Из практически невидимой, так хорошо она была замаскирована, ячейки, высунулся красноармеец и навел на нас винтовку.

— Свои! — крикнул я. — Разведка!

— Вижу! — отозвался он. — Кто с вами?

— Пленный.

Красноармеец оглянулся к домам.

— Товарищ лейтенант! Разведчики вернулись! Пленного ведут!

Сидоров появился возле забора через десять секунд. Его лицо выглядело ещё более утомлённым, чем при нашей встрече, однако при виде немца лейтенант заметно оживился.

— Сошников! — воскликнул он. — Вы и пленного взяли?

— Взяли, товарищ лейтенант, — подтвердил я, подходя ближе. Портянку я свернул и сунул за голенище. — Чернов здесь?

— В штаб уехал, — сообщил Сидоров. — Перед рассветом отправился с докладом. Что еще вы обнаружили?

— В Грушевке стоят около двадцати тентованных грузовиков, — доложил я. — Ещё несколько машин видны дальше, но точное число не установили. Рядом стоит восьмиколёсный броневик с большой рамочной антенной. На таком количестве транспорта могло прибыть подразделение численностью до батальона.

Сидоров нахмурился.

— Значит, я не ошибся. Они действительно сидели в деревне.

— После захвата «языка» они подняли тревогу, — продолжил я. — И преследовали нас по саду почти до края. Нескольких пришлось положить, иначе не оторвались бы.

Лейтенант перевёл взгляд на Гаврилюка.

— Ранены?

— Нет, товарищ лейтенант, — отозвался Гриша. — Целы.

— А Ляпищев где? — поинтересовался Сидоров.

— Сбежал, сучонок, — поморщился я.

Сидоров усмехнулся.

— От этого деятеля сложно ожидать героизма.

— Ждать его не будем. Пленного надо доставить Недвигину, — сказал я.

— Молодцы, ребята, отлично сработали! — похвалил Сидоров. — Давайте, мухой в штаб!

К входу в комендатуру «полуторка» подкатила уже при свете начинавшегося утра. Мы вылезли из машины, вытолкали немца и вошли в здание под удивленными взглядами часовых. Пленный уже успел отдышаться после бегства по саду и больше не изображал умирающего. Связанные за спиной руки оттягивали плечи назад, мундир был измят и выпачкан в земле, под глазами темнели круги — последствие удара по макушке, но шагал он довольно бодро, настороженно зыркая по сторонам.

— Мы вернулись из разведки с пленным, — предупредил я часовых. — Идем к генералу.

Они благоразумно промолчали — и очень хорошо, потому что препираться с ними было выше моих сил. Я устал так, что каждая ступенька воспринималась как вершина горы. Хотелось тупо сесть прямо у стены и закрыть глаза. Но я упрямо держался на ногах — слишком много еще предстояло сделать за сегодня.

— Was wollt ihr noch von mir? — хрипло буркнул немец, бросив на меня настороженный взгляд.

Он спросил, что ещё мы от него хотим, и в голосе у него было не столько возмущение, сколько усталая злость человека, который уже понял, что его не собираются просто расстрелять.

— Stehen bleiben und schweigen! (стой на месте и молчи!) — ответил я.

Я быстро провёл пальцами по подолу потрепанной гимнастёрки, словно мог одним движением привести себя в порядок, передвинул автомат с бока на грудь и вошёл в кабинет.

Комната оказалась полной людей.

Опершись обеими руками о столешницу, над разложенным планом города возвышался Недвигин. Вокруг стола расположились командир полка Лобанов, майор Усачёв и три комбата — Чернов, Ракитин, Ерохин. Ещё один человек стоял у окна. Его я видел впервые: мужчина лет сорока, плотного телосложения, круглолицый, курносый, в простой гимнастёрке без знаков различия. Но держался он уверенно, без смущения в присутствии генерала.