— Отходят! — крикнул в ответ Гаврилюк. — Отходят, растудыть их вдоль и поперек!

Я подошёл к заднему борту.

Руки всё ещё заметно дрожали, и мне пришлось схватиться за край кузова.

Одного залпа было мало.

Нужно было стрелять ещё.

Я подтянулся, перекинул ногу через борт и полез в кузов перезаряжать установку.

В кузове пахло порохом и горелой древесиной — выхлоп реактивной струи все–таки опалил борта, но огонь, к счастью, так и не разгорелся. Под влиянием адреналиновой накачки всё вокруг вдруг стало каким–то чрезмерно ярким и подробным. Я видел каждую вмятину на крыле «полуторки», каждую головку болта на раме установки, черные пятна копоти в торцах направляющих, мелкие царапины на собственных пальцах, и даже щепки, усыпавшие крышку ближайшего ящика с «эрэсами».

Руки продолжали дрожать.

Не так сильно, как минуту назад, когда я едва смог подтянуться на борт, но достаточно заметно, чтобы это раздражало. Я стиснул зубы, несколько раз глубоко вдохнул и заставил себя смотреть не на пальцы, а на работу, которая сейчас им предстояла.

Немцы никуда не делись. Они по–прежнему копошились где–то за углом.

Две «четвёрки», грузовики, мотопехота.

Первый залп дал нам несколько драгоценных минут, не больше. Я не представлял, насколько экипажи немецких танков ошеломлены неожиданным обстрелом, не знал, что происходит с грузовиками, и успела ли рассредоточиться пехота. Но рассчитывать, что противник испугается двух летевших по сумасшедшим траекториям «эрэсов» и сам покинет город, было бы слишком наивно.

Требовалось стрелять снова.

Я откинул крышку одного из ящиков и осторожно вытащил новый «РС–132». После того, как я увидел, что эти штуки носились по улице совершенно непредсказуемыми зигзагами, отношение к ним сильно изменилось. Ещё четверть часа назад ракета казалась просто экзотическим боеприпасом. Теперь я смотрел на неё, как на плохо приручённое животное, которое вроде бы понимает, куда его направляют, но оставляет за собой полное право решить всё по–своему.

За стенами переулка трещали выстрелы.

Несколько очередей прошли совсем рядом. Сразу же откуда–то дальше ответили винтовки. Звуки смешивались, отражались от домов, и по ним было трудно определить, кто именно стреляет и где проходит граница боя. Мне оставалось только надеяться, что наши успели закрепиться хотя бы в ближайших зданиях, и что немецкая пехота не обойдёт переулок с другой стороны раньше, чем я успею снова выкатить машину на улицу.

Я уложил первую ракету в направляющую.

Повреждений установки после первого пуска почти не было видно. Желоба выглядели целыми, хотя и закопчёнными, а рама вообще не пострадала. На кровельном железе над кабиной темнели свежие подпалины, но защита еще держалась. То, что ещё час назад казалось главным вопросом — выдержит ли вообще наша кустарная конструкция старт реактивного снаряда, — теперь перестало меня волновать.

Она выдержала.

Плохо было другое — направить ракеты туда, куда мне требовалось, не получилось.

Я уложил второй «эрэс», подсоединил провода и спрыгнул из кузова. На этот раз колени не дрожали. Адреналин всё ещё гулял по крови, но голова работала четко и ясно.

За углом стояли вражеские танки.

У них были пушки.

А у меня были две ракеты и раздолбанная «полуторка».

Не густо.

Но уже и не пусто.

Я быстро обошёл машину. Двигатель продолжал работать. Забравшись в кабину, я прикрыл дверцу и посмотрел через запыленное лобовое стекло на конец переулка.

До выезда на улицу было метров двадцать.

Чтобы выстрелить, требовалось выкатиться на проезжую часть, и повернуть, поставив «полуторку» носом к врагу. На это может уйти секунд пять. Ну, десять. Должен успеть — сомнительно, что немцы держат этот переулок под прицелом и сразу начнут садить по мне из всех стволов, как только капот грузовичка покажется из–за угла дома.

— Ну, погнали, мать вашу, — пробормотал я себе под нос.

Нога выжала сцепление.

Первая передача.

Я осторожно тронул машину вперёд.

На этот раз не гнал.

Каждый метр казался слишком длинным, хотя двигался я быстрее пешехода. Передок «полуторки» постепенно приближался к выезду из переулка. Слева проплывала глухая, без окон, стена дома, вся в крупных трещинах и следах отвалившейся штукатурки. На уровне глаз промелькнула надпись, сделанная мелом, «Ленка — дура!»

Ещё несколько метров.

Стрельба впереди стала громче.

Я плавно нажал на газ.

Нос машины выскочил из–за угла.

Улица открылась почти сразу.

Немцы находились дальше, чем прежде.

Первая «четвёрка» успела отползти метров на тридцать или сорок и теперь стояла чуть наискось, словно мехвод пытался развернуться «по–автомобильному», а не на месте, как полагается танкам. Вторая «четверка» держалась сзади, развернув башню на сорок пять градусов влево. За танками по–прежнему виднелись грузовики, окутанные пылью и дымом.

Пехоты видно не было. И это не понравилось мне больше всего — если солдаты исчезли с открытого места, значит, нашли где–то укрытие. Во дворах, подъездах, за заборами.

И вполне могли сейчас искать возможность подобраться ко мне сбоку.

Я заставил себя не думать об этом.

Главной целью оставались танки и колонна.

Я быстро, но плавно повернул, и сразу затормозил, расположив «полуторку» практически посередине проезжей части улицы.

Первая «четвёрка» сразу ожила.

Башня дёрнулась и начала поворачиваться в мою сторону.

— Опять? Нет уж! — прошипел я.

Схватил провода и замкнул цепь.

За спиной снова грохнуло, по защите кабины словно молотками ударили, машина качнулась, перед глазами пронеслись огненные хвосты — обе ракеты сошли с направляющих почти одновременно.

Теперь я уже знал, чего ждать, и всё равно зрелище оказалось безумным.

Первая «РС–132» вырвалась вперёд, и целую долю секунды держалась почти идеально, отчего у меня даже мелькнула надежда, что сейчас получится и цель будет поражена.

Но постепенно она отклонилась, начала плавно менять направление, потом метнулась, словно её толкнули сбоку. Ушла правее, пронеслась над крышей одного из грузовиков и рванула где–то вдалеке, за колонной.

Мимо!

Вторая сначала пошла левее.

Я невольно наклонился вперёд, будто мог взглядом вернуть её на курс.

Она дёрнулась обратно.

На мгновение оказалась почти точно между двумя танками.

— Ну, сука, ещё чуть–чуть, — прошептал я одними губами.

Но «эрэс» снова рванул в сторону и ушёл за дома.

Через секунду где–то там грохнул взрыв.

Ни одного попадания.

— Великолепно, — процедил я сквозь зубы. — Просто великолепно. Меткий глаз, кривые руки…

На этот раз немцы опомнились значительно быстрее.

Пуля с сухим металлическим щелчком ударила в левое крыло.

Следом лобовое стекло украсилось белой звездочкой.

Я инстинктивно пригнулся, хотя прекрасно понимал, что фанерные стенки кабины от выстрелов не защитят.

Задняя передача воткнулась с первого раза.

Я немедленно дал газ.

«Полуторка» дёрнулась назад.

Перед глазами всё ещё стояли танки. А за ними в клубах пыли от взрывов ракет едва виднелись грузовики. И возле них блеснуло несколько вспышек.

Это стреляли пехотинцы.

Стреляли по мне.

Снаружи несколько раз щелкнуло.

Пуля пробила дверцу где–то ниже локтя. Я не увидел самого отверстия, только услышал резкий удар и почувствовал, как внутри кабины что–то свистнуло.

Ещё одна врезалась в кровельный лист над головой. Раздался звон. Сверху за шиворот посыпался какой–то мелкий сор.

— Достали, сволочи!!! — заорал я.

Но машина уже быстро катилась назад. Теперь я знал, сколько пространства есть в переулке и когда начинать поворачивать. От этого становилось легче.

Ещё немного.

Угол дома начал закрывать немецкую колонну.

Сначала исчезли грузовики.