Спорить оказалось слишком тяжело. Мы медленно двинулись к ближайшему дому, и теперь я уже не пытался убрать его руку. Гриша принял на себя заметную часть моего веса, а я заставлял ноги переставляться одну за другой, стараясь смотреть только вниз и не переводить взгляд на дальние предметы. У стены, возле дверного проёма, лежала полоска тени. До неё было всего несколько метров, но последние два шага дались тяжелее всего. Левая нога опять задрожала, правая словно стала тяжелее раза в два, и когда Гаврилюк помог мне опуститься на землю, я почувствовал почти неприличное облегчение.

Штукатурка за спиной оказалась тёплой. Я осторожно прислонился к ней плечами, не касаясь затылком, потому что любое давление на голову отзывалось неприятной тупой болью где–то внутри черепа. Перед нами лежала улица, вдоль которой ещё тянулся сероватый дым от горящего немецкого грузовика. Отсюда хорошо было видно опрокинутую «полуторку», искорёженную раму нашей установки и валяющиеся неподалеку желоба. Дальше, за дымом, никакого движения уже не просматривалось. Немцы отступили, чёрные фигуры тоже ушли из поля зрения, хотя издалека всё ещё доносились отдельные выстрелы.

Гаврилюк растерянно топтался рядом. Он сделал два шага к машине, вернулся, посмотрел на меня, снова оглянулся на улицу, словно никак не мог решить, что сейчас важнее: тащить меня куда–то, следить за отходом немцев или звать кого–нибудь на помощь. В бою Гриша выглядел значительно увереннее. Там задача была понятной. Увидел врага — ищи укрытие, стреляй, помогай товарищу. А здесь рядом сидел человек, который вроде бы говорил связно и даже пытался шутить, но при этом не мог пройти десять метров без поддержки.

— Гриша, прекрати вокруг меня круги нарезать, — раздражённо попросил я. — У меня и без тебя всё перед глазами двигается.

— А что мне с тобой делать? — возмутился Гаврилюк, остановившись. — Ты вроде соображаешь нормально, а через три шага складываешься. Тебя в госпиталь надо тащить.

— Посижу немного, — отмахнулся я. — Глядишь, станет легче.

— Ты уже себе лечение назначил? — ехидно уточнил Гаврилюк. — Очень удобно. Врачей можно распускать.

— Не мешай человеку выздоравливать.

— Я бы с удовольствием, только человек всё время падает.

Я усмехнулся и тут же пожалел об этом. В висках болезненно дёрнуло, перед глазами пробежали серые пятна. Пришлось несколько секунд сидеть неподвижно и ждать, пока они исчезнут. Когда зрение очистилось, я снова посмотрел на опрокинутую «полуторку». В этом ракурсе машина выглядела особенно жалко. Помятая кабина смотрела на улицу пустым лобовым проёмом, остатки защиты из кровельных листов торчали рваными краями. На фоне всей этой картины я внезапно вспомнил о «ППД».

— Гриша, — позвал я, выпрямляясь, насколько позволяла больная голова. — Автомат достань.

Гаврилюк медленно повернулся.

— На хера тебе сейчас автомат? — раздражённо сказал он.

— Нужен! — упрямо ответил я. — Нельзя оружие бросать!

Гаврилюк закатил глаза и тяжело выдохнул.

— Сиди здесь, — проворчал он. — Только не вздумай вставать, пока меня не будет.

— Никуда не денусь, — пообещал я.

Гриша подошёл к передней части кабины, присел возле выбитого лобового стекла и заглянул внутрь. Несколько секунд он просто оценивал обстановку, следом сунул туда обе руки, повернул голову, попытался дотянуться до рулевой колонки и сразу отдёрнулся. По его лицу было видно, что внутри всё выглядит ещё хуже, чем снаружи. Разлитый электролит никуда не исчез, аккумулятор лежал в нижней части кабины, металл был смят, а сам «ППД» застрял так, словно специально выбрал самое неудобное место.

— Видишь его? — окликнул я.

Гаврилюк, не оборачиваясь, махнул рукой.

— Вижу, — раздражённо отозвался он. — Ты его туда специально засунул?

Он снова сунул голову в лобовой проём и почти по плечи исчез внутри. Через несколько секунд послышался металлический скрежет.

— Приклад на себя тяни, — подсказал я. — Магазин проверь. Может, им упёрся.

Гаврилюк высунулся наружу и сердито посмотрел в мою сторону.

— Я сам понимаю, куда его тянуть, — буркнул он. — Ты можешь хотя бы одну минуту не руководить?

Я замолчал, хотя никак не мог отделаться от раздражающего чувства полной бесполезности. Гаврилюк несколько раз менял положение, приседал ниже, снова просовывал голову и руки внутрь, выныривал, чтобы перевести дыхание, опять лез в кабину. Я сидел в нескольких метрах и ничем не мог помочь.

— Нашёл, — вдруг сказал Гриша. — Он обрезком ремня за педаль зацепился. Сейчас освобожу.

Гаврилюк что–то провернул, выругался, на секунду исчез внутри почти целиком, и наконец резко отшатнулся. В руках у него появился «ППД». Он поднялся, посмотрел на оружие, словно лично победил очень упрямого противника, и направился ко мне.

— На, — проворчал Гаврилюк, протягивая автомат. — Вроде бы целый.

— Я в тебе не сомневался, — усмехнулся я.

Я положил «ППД» поперёк колен и внимательно осмотрел. Приклад и кожух ствола были исцарапаны, но серьёзных повреждений не было. Магазин плотно сидел на своем месте, не болтался. Я машинально провёл ладонью по поясу, проверяя подсумки с запасными магазинами, и замер.

Один был на месте.

Второго не было.

Несколько секунд я надеялся, что просто не нащупал его из–за неудобной позы, и проверил ещё раз. Пусто. Скорее всего, подсумок сорвало, когда я выбирался из кабины через верхнюю пассажирскую дверь, цеплялся одеждой и снаряжением за покорёженный металл и почти висел на руках Гаврилюка.

— Гриша… — позвал я.

Он остановился и посмотрел на меня с таким выражением, будто заранее знал, что услышит.

— Что ещё ты потерял? — мрачно поинтересовался Гаврилюк.

— Подсумок с запасным магазином.

Гриша медленно прикрыл глаза.

— Нет, Володя, — твёрдо возразил он. — Даже не начинай.

— Гриша, ну просто глянь в кабине, наверняка он просто внизу валяется, — упрямо продолжил я.

Гаврилюк несколько секунд молчал, тяжело дыша через нос, следом резко развернулся.

— Если я его сразу не найду, больше туда не полезу, — раздражённо предупредил он.

Гаврилюк присел на корточки перед проемом лобового стекла, сунул голову внутрь, радостно хекнул, затем просунул руку глубже, почти до плеча.

Именно в этот момент появился Корбут.

Максим Петрович неторопливо шёл по улице и сперва даже не заметил меня. Его взгляд сразу прилип к «полуторке». Старик остановился метрах в пяти, с совершенно убитым видом, будто перед ним лежало тело близкого родственника, перевёл глаза на смятый кузов, на раму установки, на сорванные желоба возле стены и только после этого подошёл ближе. На лице у него постепенно проступало выражение профессионального оскорбления. Он обошёл машину по кругу, нагнулся, разглядывая конструкцию, выпрямился, сделал ещё один круг, и только тогда увидел меня.

— Военный, ты ездить разучился? — сердито поинтересовался Максим Петрович, уперев руки в бока.

Я не удержался от усмешки.

— Прости, Петрович, немцы помешали красиво припарковаться, — виновато произнёс я.

Корбут нахмурился.

— Чего сделать? — подозрительно уточнил он.

— Припарковаться, — повторил я, но, увидев, что старик меня не понимает, махнул рукой. — Да, забей!

— Говори по–человечески! — проворчал Максим Петрович.

Корбут потерял ко мне интерес и вернулся к установке. Теперь он осматривал её предельно внимательно. Присел возле смятой рамы, провёл пальцами по искривлённому профилю, попробовал рукой одно из креплений, поднял сорванный желоб, повертел его в руках, внимательно посмотрел на рваные пробоины и вмятины. Старик не спешил. Он словно мысленно возвращал каждую деталь на прежнее место и одновременно оценивал, сколько работы потребуется, чтобы это сделать в действительности.

— Здесь повело, — начал рассуждать Корбут вслух, показывая на раму. — Крепление вот здесь вырвало. Поперечину смяло. Этот профиль уже нормально не вытянуть. Можно, конечно, возиться, греть, править, снова сверлить, но смысла не вижу.