— Травой? Не магией?
— Нет. Травой. Может ее вообще вырастили и она живая? — поднеся поближе к глазам кусочек сети, Кеа всмотрелся в нити и, чуть погодя, лизнул.
— Кеа!
— Бе-е-е… — сморщившись, отплевался и глянул на меня. — Гадость какая! Горькая и вязкая.
— А если она ядовитая? Не подумал?!
— Что? — прекратив плеваться, широко раскрыл глаза, — Ты же сама предлагала!
Хлопнув себя по лбу, провела рукой по лицу, закрывая рот, сдерживая нервный смешок.
— Смейся, смейся! Вот помру молодым! И буду являться к тебе злобным духо-о-ом, — подняв руки и скрючив пальцы, Киану провыл последние два слова, изображая неприкаянного зомбика-свежачка.
— Угу, угу, — покачав головой, снова хохотнула. — Хватит разлеживаться, злобный дух, труба зовет! Подъем!
Показав на собственном примере, что действительно лежать более чем достаточно, встала, отряхнулась и, закинув сумку на плечо, с ожиданием посмотрела на подопечного.
— Знаешь, Милан, — поднимаясь, мальчишка засунул в карман огрызок сети. — Я знаю, что это.
— Мда? Просвети.
— Это нитки паучьи, чем-то пропитанные.
— Неужели распробовал?
— Вспомнил. У нас на болоте похожие были. Помнишь? Когда ты нас за самкой турсина водила.
Вспомнила, прониклась. Поежилась.
— Слушай, там наверняка что-нибудь осталось? — глаза мальчишки предвкушающе загорелись, — Там же этой паутины висело… Мне точно хватит. Давай, как выберемся, туда рванем? А?
— Вот как выберемся… А пока вспоминай магические сети и способы противодействия, — подойдя к темнеющему проему, выглянула в коридор. — Нам долго идти… очень долго. Пока идем, вспомнишь все. А там, глядишь, и сам что новое изобретешь.
Два часа спустя
— Долго еще? — переставляя ноги уже без прежнего энтузиазма и периодически позевывая, Киану топал позади меня.
— Не знаю, — в который раз ответила я, также с трудом подавляя зевок.
Нескончаемый темный каменный коридор, напоминающий внутренности червяка — переростка, все тянулся и тянулся, извиваясь под немыслимыми углами. Порой у меня создавалось странное впечатление хождения по кругу, нахождение в своеобразной ленте Мебиуса, без начала и конца.
Мы шли, оставляя в пыли за собой вереницу следов, почти сразу же исчезающих под таким же тонким слоем вездесущей пыли.
Новый поворот, и я резко остановилась, разглядывая внезапно возникшую передо мной дверь.
— Что? — в спину уткнулся Киану. — Дверь? Странная она какая-то.
Обойдя меня, мальчишка подошел к препятствию и провел рукой над мутной огромной металлической маской, выгравированной на двери.
— Тут что-то написано, — приподнявшись на цыпочки, стараясь не касаться медного лица, он попытался прочитать надпись. — Плохо видно.
Рука парнишки потянулась к блеклым буквам и коснулась одной из линий, аккуратно стирая тонкий слой пыли.
— Ага, тут что-то про препятствие… Какое то древнее послание. Интересно, сколько ему лет? Ой, смотри-ка, и тут что-то накарябано…
Я подошла ближе, с таким же любопытством разглядывая наследие прошлого. Сколько же веков, или, правильнее сказать, тысячелетий этой дверце?
Пальцы Киану коснулись металлических щек маски, раздался еле слышимый щелчок, и коридор стал заполняться едким дымом, казалось, просачивающимся сквозь стены, потолок и пол.
— Кеа? Как открывается эту штука? Прочитал?
— Нет, подожди, сейчас… — руки шарили по маске, по двери, стирая пыль, являя миру чей-то безупречный облик, впаянный в металл. Новый щелчок, тонкая трещина поползла по самой середине двери, разрывая металлическое лицо надвое, открывая пространство за ней.
— Быстрее? Никак? — оглядываясь вглубь коридора, заметила темное облако, похожее на вымершего исполина, медленно подкрадывающегося к нам.
— Да не идет она быстрее! — руки парнишки проникли в расширяющуюся щель, пытаясь резко раскрыть образовавшиеся створки двери.
Схватившись за края, попыталась так же расширить проем, еще чуть-чуть, еще немножко, ведь наверняка там дышать можно, и там нет едкого дыма, с головокружительной скоростью заполняющего коридор и этого непонятного черного нечто, все ближе подступающего к нам.
Резко дернув ладонь, содрала кожу, оставив на створке несколько капель крови. Еще чуть-чуть… Почти успели. Сознание медленно провалилось в темноту. Почти успели, обидно.
* * *
Попытавшись открыть глаза, сморщилась. Сил не было совершенно. В голове играл симфонический оркестр, тело ощущалось огромным куском бесполезного мяса. Спустя вечность почувствовала руки, высоко поднятые, обхваченные холодным металлом. Железо на талии и на ногах. Опухшие от слез глаза выхватывали из темноты каменные стены, такие же холодные и безмолвные, как металл на мне. Что произошло? Я помню, как мы пытались протиснуться в узкий проход, я помню разодранную ладонь и … Что все же произошло?
Подергав руками, зашипела. Приподняв голову, заметила содранную кожу на запястьях. Странно, почему не заживает? У меня великолепная регенерация. Все, что я могла бы сейчас чувствовать — это небольшой дискомфорт от неудобного положения тела, но никак не пульсирующую боль.
И почему все кажется таким знакомым, как будто это уже было? Сосредоточившись на браслете, не услышала отклика, скосив глаза, обнаружила лишь тяжелые металлические наручники, и тонкий, совсем тонкий браслетик, обхватывающий запястье. Такой у меня был давно, очень давно, лет восемнадцать назад, пока я не начала его совершенствовать. Мой первый браслетик, почти бесполезный, умеющий так мало — определять яды, настраивать простенький щит от ударов и быть портативным средством связи. И все! Что черт возьми происходит! Где мое выстраданное чудо техники! И почему…
Вспышка яркого света ослепила глазами, заставив резко сощуриться и прижать голову к груди в бесплотных попытках спрятаться.
— Пришла в себя? — густой, обволакивающий голос раздался в голове. — Очень хорошо. Не люблю работать с телом, когда оно без сознания.
Что за черт? Давно забытое воспоминание, казалось надежно спрятанное и погребенное под ворохом лет всплыло под натиском голоса, знакомого и ненавистного. Мертвого! Этот голос мертв почти два десятка лет. Он не может сейчас звучать. Не может… Не может больше никогда! Я позаботилась об этом.
Девятнадцать лет назад маленькая и немощная я попалась, как последняя идиотка в расставленную ловушку. Я поверила. Поверила спасенной мной девушке. Милой, замечательной, доброй, решившей, что платить за спасение не обязательно, зачем? Если на спасателе можно и заработать. После этого я старалась не верить никому и никогда, даже если этот кто-то выглядит как невинный младенец.
Эта камера и все что в ней произошло мой самый любимый ночной кошмар, по сей день. А сейчас мне не двадцать с хвостиком! Мне сейчас полновесных сорок три! И я никак не могу здесь находиться, а значит…
Тело скрутило жгучей болью. Щеки стали мокрыми, как тогда. Но я точно знаю, что выберусь. Скоро выберусь.
Руки выкручивало. В тело вгрызались тонкие длинные черви. Кровь толчками выливалась, сочилась из множества ранок. Еще немножко, совсем немножко, какие-то несколько часов и меня вытащат. Как оказалось, мир все же не без добрых людей, и меня спасли совершенно случайно. Насколько помню, под конец я напоминала кровавый бифштекс, готовый для жарки. Сейчас я старше, я могу терпеть и более сильную боль. Да и этот кошмар зачастил, стал привычным, как утренний шоколад. Поэтому я вытерплю, я смогу. А если это сон, я смогу проснуться.
Зажмурившись, провалилась в воспоминания, стараясь не замечать голос в голове, инородные предметы в теле, само тело, казавшееся сплошным очагом боли.
— Очнись! Открой глазки, милая, — потрескавшихся губ коснулись другие, уверенные и твердые. В глаза смотрели серые, ртутные, мужские, знакомые. — Привет.
— Шери?
— Не ожидала?
— Не так чтобы очень. Объяснишь?
