— Марина, погоди... — прохрипел я.
— Погодить?! — голос сорвался в крик,
— Это не то, что ты думаешь...
— А что мне думать?! — она задыхалась, слова летели сквозь слёзы и
— Не подходи! — Марина отшатнулась, вскинув перед собой ладони, будто отгораживаясь от заразы. — Ненавижу тебя! Слышишь? Так же, наверное, тебя Ленка твоя ненавидела! Все вы одинаковые — врёте в лицо, а сами!.. Я тебе всё рассказала! Самое страшное, самое стыдное — а ты мне врал! Каждый день врал!
Она всхлипнула, зажала рот ладонью — и рванула прочь, в темноту аллеи, оскальзываясь на каблуках, спотыкаясь, почти падая.
У меня внутри будто рвануло что-то тяжёлое. Отпущу сейчас — и это конец. Окончательный
.— Вы соображаете, что творите? — прошипел я ей в лицо ледяным, режущим шёпотом. — Спалили всё разом своими телячьими нежностями! Дура вы в погонах, а не оперативник!
Я рванулся вслед, оттолкнув Сазонову так резко, что капитан КГБ едва не села на землю, охнув от неожиданности.
— Стой! — я нагнал её у раскидистой липы, где чёрная тень почти скрывала дорожку.
— Уйди! — она рванулась дальше, но каблук соскользнул по мокрой листве.
Я перехватил её за плечи, силой развернул к себе. Она забилась в руках, отчаянно, зло, царапая ногтями по куртке.
— Пусти, сволочь! — рыдала она мне в лицо. — На сладенькое потянуло? На взрослых,?! Я тебе, значит, соплячка, приелась?! Все вы — кобели драные!
— Да замолчи ты на секунду! — я стиснул её в жёстком захвате, прижал к груди, чтобы прекратила биться и хоть что-то услышала. — Это не любовница моя! Это куратор! Из органов! Она за мою жизнь головой отвечает! А комната — служебная, ведомственная!
Марина замерла на миг, тяжело дыша. И на заплаканном лице проступило такое горькое, безнадёжное неверие, что мне самому сделалось тошно.
— Ты меня совсем за идиотку держишь? — прошептала она дрожащим голосом. — Какой КГБ, Пахомов? Какой куратор?! Тебе семнадцать лет! Ты кто, герой войны?! Это закрытый номенклатурный дом, туда обычных людей на пушечный выстрел не подпускают!
— Ведомственный! — я лихорадочно закивал, чувствуя, как всё рассыпается ещё сильнее с каждым моим словом. — В таких домах есть резервные квартиры Комитета, для оперативных нужд, для...
— И тебе, семнадцатилетнему пацану, Комитет вот так взял и выделил жильё в центре?! — она усмехнулась сквозь слёзы. — Ты сам себя слышишь вообще?! Хватит врать! Ты и Ленке своей врал, пока не потерял её насовсем! Теперь мне тем же самым скармливаешь!
И вот тут меня накрыло по-настоящему.
Потому что она была права. Абсолютно, беспощадно права. И у меня не было ни единого способа доказать обратное. Правда моя была настолько дикой, что звучала бредом хуже любой лжи. Показать было нечего — ни удостоверения, ни доказательств. Сказать «я вижу будущее, мне на самом деле семьдесят лет» — значит расписаться в сумасшествии. Я стоял перед ней голый, без брони, без своих обычных расчётов и ходов на три шага вперёд — и эта голая правда была абсолютно, феноменально бесполезна.
Второй раз. Сначала Лена. Теперь она. Обе — из-за того единственного, что я не имею права сказать вслух.
Будь оно всё проклято.
Она снова дернулась.
— Да тихо ты! — зашипел я, снова стиснув её запястья.
Резкое движение прошило руку острой, вспыхнувшей болью. Тёплая струйка потекла по коже, пропитывая рукав.
Марина вдруг замерла. Медленно, в полумраке, подняла ладонь — ту самую, которой только что упиралась мне в грудь. Пальцы были тёмными и липкими в свете далёкого фонаря.
— Что это... — прошептала она, и вся её ревнивая ярость в один миг схлынула, сменившись другим, холодным профессиональным ужасом. — Игорь. Это кровь?
— Кровь, — глухо признал я, прижимая руку к боку. — У того, второго, нож нашёлся. Полоснул, когда я его доставал.
— Кто «второй»?! — она вцепилась в моё запястье, лихорадочно пытаясь разглядеть рану в темноте, и всё — ревность, обида, крик — вмиг вылетело из её головы. — У тебя рукав насквозь! Игорь, в больницу! Немедленно, слышишь?!
— Никакой больницы, — я слабо улыбнулся, чувствуя, как схлынувший адреналин оставляет за собой звенящую пустоту. — Пойдём в комнату. Там свет, там и перевяжут. Только выслушай меня. Я не вру, Марина. Веришь — не веришь, но это правда. Я работаю на них. Даю прогнозы. В прошлом году влип с валютой, светил срок. Не посадили — я им нужнее живым и на воле.
Марина смотрела на меня — вымотанная, растерянная, уже без злобы, но и без капли веры.
— Игорь... какие прогнозы... ты студент-первокурсник...
— Вот такие, — устало выдохнул я. — Не спрашивай, откуда. Не смогу объяснить. Но это правда. Лене не сказал — думал, обойдётся. Не обошлось. Потерял её. Тебе говорю. Потому что не хочу потерять и тебя тоже.
Она молчала долго. И в этом молчании не было ни доверия, ни прощения — только огромная, вымотанная тишина. Она не понимала ничего. Но видела кровь на моём рукаве. И, кажется, кровь эта говорила ей сейчас куда больше, чем все мои сбивчивые оправдания вместе взятые.
Сзади на мокрой дорожке бесшумно возникли две фигуры — Наташа и майор, прикрывавшие тылы.
— Игорь, иди с майором, — негромко, стальным тоном сказала Сазонова. — Он осмотрит рану.
— Ему нужно в больницу, — холодно, с вызовом отрезала Марина, заслоняя меня плечом. В глазах снова мелькнул упрямый, собственнический огонёк — для неё Наташа всё ещё оставалась соперницей на её территории.
— Майор и посмотрит, — спокойно ответила Наташа. — Лучший полевой хирург, два года Афгана за плечами. А мы с тобой, Марина, пока пройдёмся. Поговорим. По-женски.
Она мягко, но непреклонно взяла Марину под локоть и увела в сторону скамейки. Марина оглянулась было — но Наташа уже что-то тихо шептала ей на ухо, уводя дальше в темноту.
Тяжёлая рука майора легла мне на плечо.
— Ну что, прогнозист, добегался? — хмуро усмехнулся он, разворачивая меня к сталинке. — Пошли. Латать тебя будем. И молись, чтобы зашили чисто. Сунемся в больницу с ножевым — заведут протокол, менты начнут копать. А от полковника мы за такое самоуправство потом ни ты, ни я не отбрешемся. Он нас обоих в порошок сотрёт
Наконец-то этот сумасшедший вечер начал затихать.
Рана оказалась пустяковой. Майор, перевязав её, ушёл первым — сухо кивнул мне у дверей. Следом, накинув роскошное пальто, бесшумно выскользнула Наташа, оставив после себя лишь лёгкий шлейф лавандовых духов. Странно: вроде муж и жена, а ушли порознь. Тяжёлая коммунальная дверь захлопнулась, щёлкнул замок, и в квартире повисла звенящая, давящая тишина. Даже Таисия Петровна, деликатно переждав всю бурю, тихонько затворилась в своей комнате в конце коридора.
Мы остались одни.
Марина сидела на краешке стула у окна, съёжившись, крепко обхватив себя за плечи, будто ей было невыносимо холодно. На бледном лице застыла тяжёлая, изматывающая усталость.
Я тихо подошёл сзади, бережно положил ладони ей на плечи, привлёк к себе. Она не отстранилась — но всё тело под тонкой блузкой было натянуто, как струна.
— Нам нужно поговорить, — негромко, но твёрдо сказала она, не оборачиваясь.
— Хорошо, — я наклонился к её уху, едва касаясь губами волос. — Только не здесь.
Отстранился на секунду, поймал её удивлённый взгляд и выразительно покрутил пальцем в воздухе — обвёл потолок, углы, чёрный эбонитовый телефон в прихожей.
Марина всё поняла мгновенно. Тёмные глаза расширились от испуга. Она уставилась в чёрный проём окна, за которым качались голые ветки, и одними губами, беззвучно, спросила: «Ты думаешь… нас слушают?»
Я лишь пожал плечами и криво усмехнулся. В квартире, выделенной Конторой напротив их же ведомственного парка, под боком у тётушки Сазоновой, с личным телефоном на стене? Шёпот тут — единственная безопасная форма правды. С этими ребятами паранойя избыточной не бывает.
Марина сглотнула ком в горле, поправила воротничок и так же тихо прошептала:
