Я смотрел не в глаза ей, а чуть выше — в точку между бровей. Старый приём. Собеседнику кажется, что ты держишь взгляд, а на самом деле ты не вступаешь в его игру в гляделки, остаёшься отстранённым. И пока она говорила, я её спокойно, неторопливо читал.

Сильная женщина. Очень сильная. Но и тут, в этом разносе, было больше формы, чем содержания. Положенный ритуал разъярённой матери.

И возраст. Я скользнул взглядом по её лицу. Декан, статус, тяжёлый взгляд — всё это старило её в глазах окружающих, добавляло лет. Но сейчас, вблизи, под резким светом настольной лампы, я видел: ей едва за сорок. Может, сорок один, сорок два, не больше. Кожа упругая, шея гладкая, ни намёка на возрастную рыхлость. Просто волевые черты и привычка повелевать накидывали сверху лишний десяток.

Сорок. А Марине — двадцать один.

— …и я этого так не оставлю, — донеслось до меня. — У вас, молодой человек, видимо, в голове совсем нет понимания, чем подобные вещи заканчиваются.

Заканчиваются они, дорогая Тамара Андреевна — или как вас там, — заканчиваются они обычно тем, что через двадцать лет родившаяся девочка вырастает в красавицу и сама приводит домой парня. Жизнь, она такая. Любит рифмовать.

Я молча отметил и другое. Брат — второй секретарь горкома. Сестра — декан вуза. Не семья, а маленький клан, аккуратно вросший корнями в местную власть. Такие в восемьдесят шестом не падают и в девяностые не пропадают — наоборот, именно такие хваткие, цепкие, умеющие держать удар люди и переплывут грядущий шторм, переобувшись на ходу из партийных в коммерсанты. С такими лучше не воевать. С такими лучше договариваться.

— Вы вообще меня слушаете? — она чуть повысила голос, раздраженная моим спокойствием.

— Слушаю, — спокойно ответил я. — Внимательно.

— И что вы можете сказать в своё оправдание?

Грамотно она меня распекала, по нарастающей, давя авторитетом и статусом — так, как привыкла обламывать нерадивых аспирантов. И всё это время я молчал, ну а что говорить.

Эта властная, гневная, обличающая меня женщина когда-то была обычной двадцатилетней девчонкой. Которая полюбила, или просто увлеклась, или оступилась — неважно. И родила. И всем тогдашним деканам и парткомам, осуждающе качавшим головами, в итоге утёрла нос. Сама, своими руками, построила и карьеру, и дочь.

И теперь сидела передо мной и гневно отчитывала меня ровно за то, что когда-то сделала сама.

Только вслух я этого, конечно, говорить не собирался. Рано. Такой козырь не выкладывают в начале партии.

— Что я могу сказать в своё оправдание? — медленно повторил я.

Но ответить не успел.

Дверь кабинета распахнулась без стука, и внутрь влетела Марина — растрёпанная, в наспех запахнутом халате, с горящими щеками.

— Мама, не кричи на Игоря! — выпалила она с порога, задыхаясь. — Он ни в чём не виноват! Это я... это всё я! Я сама его позвала!

Она быстро прошла через кабинет и встала прямо передо мной — заслонив собой, расставив руки, как наседка над цыплёнком. Маленькая, хрупкая, перепуганная — и всё равно вставшая стеной между мной и собственной грозной матерью.

— Марина, не вмешивайся, — ледяным тоном отрезала декан. — Выйди.

— Нет! — Марина мотнула головой и вдруг, сорвавшись, выкрикнула то, о чём, кажется, не собиралась говорить вслух: — Он меня спас, мама! Понимаешь?! Если бы не он, меня бы той ночью эти трое... — голос её сорвался, она судорожно сглотнула. — А он один на троих пошёл! Из-за него я теперь сплю спокойно! Впервые за пять лет — без кошмаров, без таблеток твоих, понимаешь? Впервые! А ты тут... ты на него кричишь!

В кабинете повисла оглушительная тишина.

Декан замерла. Весь заготовленный гнев словно споткнулся об эти слова. Она медленно перевела взгляд с раскрасневшейся, дрожащей дочери на меня — и в её тяжёлых глазах впервые мелькнуло что-то, кроме ярости. Растерянность. Сомнение.

Я же всё это время сидел спокойно. Не вскочил оправдываться, не полез в перепалку, не стал давить на жалость. Когда повисла пауза,и поймав ее взгляд, я просто пожал плечами — мол, ну вот, в общих чертах всё так и есть, добавить особо нечего.

Это пожатие плечами, кажется, добило декана сильнее любых слов. Она ждала чего угодно — испуга, лепета, наглости, — но не вот этого ровного, почти скучающего спокойствия.

— Вы... — начала было она и осеклась, не находя слов.

Я поднялся со стула. Спокойно, без суеты. Положил руку Марине на плечо — она всё ещё мелко дрожала после своей вспышки — и мягко усадил её на стул.

— Тише, заи, — негромко сказал я ей поцеловав ее в лоб. — Всё. Успокойся. Никто тут ни на кого больше не кричит.

Потом, как ни в чём не бывало, обычным домашним тоном попросил:

— Давай я кофе сделаю, то что в зёрнах. Только турку дай.

Марина растерянно моргнула, переводя взгляд с меня на застывшую мать.

А я повернулся к декану и спокойно, вежливо, будто мы не пять минут назад стояли по разные стороны баррикад, спросил:

— Вы будете кофе, Тамара Андреевна?

Декан смотрела на меня долго. Очень долго. В её взгляде боролись остатки гнева, изумление и — где-то на самом дне — невольное, неохотное уважение к наглецу, который в чужом доме, пойманный с поличным, голым выведенный на ковёр, преспокойно предлагает ей кофе в её же кухне.

А потом уголок её губ едва заметно дрогнул.

— Буду, — сухо сказала она. И, помедлив, добавила: — Только сварите нормально. А не как эти ваши студенческие помои.

Она встала и вышла, прямая и собранная.

Я усмехнулся ей вслед.

Ну вот. Буря миновала. Самый опасный раунд отыгран — и, кажется, не вничью, а в мою пользу. Потому что человек, который согласился выпить с тобой кофе, уже не собирается тебя убивать. С ним можно разговаривать.

Ну что сказать.

Мать Марины в число моих восторженных поклонников, разумеется, не записалась. Но кофе всё-таки выпила — до последней капли, маленькими, аккуратными глотками, и всё это время нет-нет да и бросала на меня короткие, изучающие взгляды поверх чашки. Цепкие, оценивающие. Я почти физически чувствовал, как у неё в голове со скрипом ломаются заготовленные шаблоны: малолетний наглец, воспользовавшийся бедной девочкой, упорно не желал укладываться в привычную рамку. Вместо него за её столом сидел кто-то непонятный, спокойный и говорящий с ней на равных — и это её, кажется, выбивало из колеи сильнее всего.

Кофе, к слову, она оценила. Не похвалила вслух, конечно — гордость не позволила, — но по тому, как она медленно, со вкусом смаковала каждый глоток, я понял: попал.

Тем не менее на кухне она нас вдвоём так и не оставила. Сидела с нами, держала разговор в рамках светской вежливости, расспрашивала про учёбу, про планы — но я кожей чувствовал: ей не терпится остаться с дочерью наедине. Есть разговоры, которые матери ведут с дочками только с глазу на глаз. И моё присутствие тут было лишним.

Так что, допив кофе, я не стал злоупотреблять гостеприимством и поднялся.

— Спасибо за кофе, Тамара Андреевна. И за... понимание, — я чуть усмехнулся. — Пойду я. Поздно уже.

Декан коротко кивнула. Без тепла, но и без прежнего льда. Уже прогресс.

Марина выскользнула следом — проводить.

В коридоре, у самой двери, я притянул её к себе и легонько чмокнул в кончик носа.

— Слушай, — сказал я. — Завтра иду в гости. К другу, Руслану. Тусняк какой-то намечается. Пойдёшь со мной?

Марина на секунду задумалась, прикусив губу. А потом кивнула — серьёзно, без обычного кокетства.

— Конечно, пойду, — тихо сказала она. И, помолчав, добавила, глядя на меня снизу вверх: — Ты вообще... после всего этого жениться на мне должен.

Я посмотрел куда-то в потолок, изобразив на лице глубокую, мучительную задумчивость.

— А ты готова ещё пять лет студента кормить? — наконец проговорил я. — Год после учебы ,я только в люди выбьюсь, не раньше. Голодный, злой, без копейки. Подумай хорошенько, девочка, на что подписываешься.