— Я тебе преподам! — Марина в шутливом возмущении насупилась, приподняла голову и вполне ощутимо цапнула меня зубами за живот.
— Ай! — я засмеялся, перехватил её за плечи, легко подтянул к себе и чмокнул в кончик носа. — Ладно-ладно, сдаюсь. Конечно же, нет. Зачем мне эти сопливые первокурсницы? Мне нравятся взрослые, зрелые женщины.
Я заговорщически подмигнул, тонко намекая, что она старше моего нынешнего физического тела года на четыре.
И вот тут Марина вдруг замерла.
Её улыбка медленно растаяла, аккуратные тёмные брови сошлись к переносице, и в глубине глаз промелькнула совсем не шуточная, неожиданно глубокая девичья тревога.
— Игорь... — тихо произнесла она, заглядывая мне куда-то прямо в душу. — А для тебя это правда большая разница? Ну... то, что я старше. Почти четыре года ведь.
Я мысленно вздохнул, с трудом удерживая рвущийся наружу смех.
Всё-таки женская психология — штука поразительная и неизменная во все времена. И в двадцать первом веке, в сытые и благополучные годы, и здесь, в суровом восемьдесят шестом, механизм работал безотказно. Из любого невинного комплимента, из шутливой постельной реплики женщина с непостижимым искусством способна за пару секунд сплести повод для глобальной внутренней драмы. Ей непременно нужно зацепиться, порефлексировать, загрузиться и устроить маленькую трагедию на ровном, гладком месте. Скандала, не иначе, душа просит.
— Чего ты опять смеёшься? — брови её сдвинулись ещё сильнее, а на капризных губах обозначилась вполне реальная, наливающаяся обида. — Я же серьёзно спрашиваю, Пахомов!
— Да ладно тебе, Марин, не обижайся, — я притянул её ближе, вдыхая тонкий лавандовый аромат волос. — Просто анекдот один вспомнил. Уж очень в тему.
— Анекдот? — она недоверчиво прищурилась, но напряжение в плечах чуть отпустило. — Ну и какой же? Рассказывай давай, остряк.
— Лежат, значит, мужчина и женщина в постели — ну, примерно как мы с тобой сейчас, — начал я, неторопливо поглаживая её по плечу. — И она его так ласково, нежно спрашивает: «Милый, скажи, я толстая?» Он, как всякий приличный мужик, тут же: «Нет, что ты, дорогая, ты прекрасна!» Она вздыхает: «Но похудеть бы не мешало, да?» Он оправдывается: «Да нормальная ты, успокойся!» Она не унимается: «Но в бёдрах бы поменьше, да?» — «Я тебя любую люблю, глупая!» — «Но восторга у тебя уже не вызываю, да?» — «Да вызываешь, вызываешь!» — «Но не бешеного восторга, да?» Тут мужик обречённо вздыхает, поворачивается к ней и говорит: «Так. Скандал всё равно будет, я правильно понял?»
Марина на секунду зависла, переваривая соль шутки, а потом расхохоталась — звонко, заливисто, ткнувшись лицом мне в плечо.
— Ну ты и дурак, Пахомов! — выдохнула она сквозь смех, несильно хлопнув меня ладошкой по груди. — Какая же ты язва!
— Зато честный, — улыбнулся я, обнимая её крепче. — Так что давай сегодня обойдёмся без драм. Нам и без них есть чем заняться.
Её губы снова заскользили по моей шее, медленно спускаясь к груди, потом на живот, ещё ниже...
Я, уже прекрасно зная, к чему всё это неотвратимо ведёт, блаженно зажмурился и откинул голову на подушку.
И вот именно в этот самый интимный, звенящий, не допускающий свидетелей момент дверь в спальню тихонько, без единого скрипа отворилась.
Вы когда-нибудь видели глаза матери девушки, с которой ровно в эту секунду занимаетесь любовью?
Я вот — впервые в обеих своих жизнях. И, честно скажу, такой концентрированной, ослепительно ледяной ярости я не встречал, кажется, никогда и нигде. Даже на ночных допросах у кураторов из Комитета в глазах было больше живого человеческого тепла.
Вся нега мигом испарилась, будто её сдуло сквозняком. Я инстинктивно отодвинулся от Марины. Мой взрослый, видавший виды мозг, застигнутый врасплох в самой что ни на есть недвусмысленной позе, в одну секунду растерял весь накопленный за две жизни цинизм и не нашёл ничего умнее, чем выдавить хриплое:
— Здравствуйте...
В дверном проёме спальни, как карающая статуя, стояла мать Марины. И по совместительству — мой будущий декан в Хабаровском медицинском институте.
Они с дочерью были абсолютно не похожи. Если Марина манила тёплой, тёмной, южной красотой, то её мать оказалась статной, высокой блондинкой с волевыми, резкими чертами лица и тяжёлым, буравящим взглядом, под которым хотелось встать по стойке смирно. Впрочем, удивляться было нечему — мягкотелые люди деканами в советских вузах отродясь не становились.
— Марина... — произнесла вошедшая тоном, от которого, кажется, заиндевели обои.
— Ой... Мама?! — Марина испуганно вскинулась, судорожно натягивая одеяло до самого подбородка. На её лице за пару секунд сменилась целая гамма — от жгучего стыда до полного, оглушённого недоумения. — А ты... ты почему так рано?
— Ну извини. Так получилось, — горько и очень выразительно усмехнулась декан, скрестив руки на груди и даже не думая отводить тяжёлый взгляд от моей голой, ничем не прикрытой тушки. — А вы, я так понимаю, Игорь?
Я спокойно, без суеты пожал плечами — мол, ну а кто же ещё, это и ежу понятно. Метаться, прятаться под одеяло, лепетать оправдания я не собирался. Поздно пить боржоми, когда почки уже отказали. Достоинство — единственное, что мне в этой ситуации оставалось, и терять его я не намеревался.
Женщина сделала шаг назад, в полумрак коридора, и отрывисто, чётко, по-военному скомандовала:
— Марина, оденься. А своему молодому человеку передай, что я жду его в кабинете.
Дверь закрылась так же бесшумно, как и открылась.
Я невольно усмехнулся. Командный голос, отточенный годами руководства кафедрой. Привыкла строить студентов, аспирантов и доцентов в одну ровную шеренгу одним движением бровей. Ну-ну. Посмотрим, как у нас с вами пойдёт анатомия, товарищ декан.
Марина, путаясь в рукавах, торопливо накинула шёлковый халат. Виновато покосилась на меня — и вдруг, наткнувшись на мою невозмутимую ухмылку, изумлённо вскинула брови:
— Ты чего лыбишься, Пахомов? Тебе что, жить надоело? Она же тебя сейчас живьём закопает, и фамилии не спросит!
— Ничего, — я спокойно поднялся с постели и, не торопясь, начал натягивать джинсы. — Всё нормально. Это рано или поздно должно было случиться. Просто случилось чуть раньше, чем я планировал.
Одевшись и приведя себя в относительный порядок, я вышел в коридор. Кабинет, судя по всему, располагался прямо за стенкой спальни — символично, ничего не скажешь. Я глубоко вдохнул, мысленно усмехнулся над абсурдностью всей ситуации и без стука толкнул дверь.
Нет, ну каков сюр, а? Я ещё даже к занятиям на первом курсе толком не приступил, ни одной лекции по-человечески не отсидел — а уже умудрился попасть на ковёр лично к декану факультета. Причём не за прогул и не за пересдачу. Такой рекорд, пожалуй, и в Книгу рекордов Гиннесса не стыдно занести.
Кабинет оказался под стать хозяйке — строгий, выверенный, без единой лишней детали. Массивный письменный стол, два жёстких стула для посетителей, книжный шкаф с медицинскими атласами и подшивками за корешок. Декан уже сидела за столом, прямая, как натянутая струна, и при моём появлении даже не подняла глаз — продолжала демонстративно перебирать какие-то бумаги. Классика жанра. Подержать провинившегося на пороге, дать ему повариться в собственном страхе.
Я молча прошёл и сел напротив. Без приглашения. Закинул ногу на ногу.
Вот это её и проняло. Она наконец медленно подняла голову, и началось.
— Молодой человек, — голос был ровный, отшлифованный, как операционный стол, и оттого ещё более холодный. — Я даже не знаю, с чего начать. Хотя нет, знаю. Начну с того, что вы — будущий студент моего факультета. Не поступивший толком, не отучившийся ни дня, а уже отметившийся самым гнусным образом. Вы хоть отдаёте себе отчёт, в какое положение себя поставили? И в какое положение поставили мою дочь?
Я молчал, спокойно глядя на неё.
— Вы воспользовались состоянием девочки, — продолжала она, и в голосе зазвенел металл. — Она пережила страшное. Кошмар, после которого нормальный человек годами не приходит в себя. А вы, вместо того чтобы держать дистанцию, вместо элементарной мужской порядочности, затащили её в постель. Это называется «воспользоваться ситуацией», молодой человек. У этого есть очень неприятное название.
