— Он едет.

— Что тебе принести?

— Я в порядке.

Она чувствовала себя бесполезной. Хуже того — чувствовала себя виноватой. Её дар. Её проклятие. И ради чего? Ни одна из близняшек не стоила спасения.

Когда она спросила, всё ли с ним хорошо, он не ответил. Он потерял сознание. Дыхание стало поверхностным.

Кожа — прохладная, липкая. Она нащупала пульс: частый.

Звонок в дверь.

Врач был в теннисных кроссовках на босу ногу, в шортах цвета хаки и в гавайской рубашке, пылавшей пёстрым рисунком попугаев и пальмовых листьев. Он принёс чёрную медицинскую сумку и небольшой термоконтейнер.

В контейнере лежали две дозы крови. Видимо, по телефону Пого сообщил Саймону свою группу.

Врач хотел уложить пациента на кухонный стол, подстелив мягкое, и провести «операцию» там. Макани быстро собрала ещё одеял, и они осторожно перенесли Пого с пола.

— Он без сознания. Почему он без сознания?

— Тело экономит ресурсы.

Врач был гладко выбрит, аккуратно подстрижен; лицо широкое, доброе. Он казался компетентным. Ей следовало бы ему поверить, но она не поверила.

В первый раз, когда она спросила имя, он просто улыбнулся. Во второй раз он сказал:

— Зови меня Гарри, — хотя она подозревала, что и это имя — ложь.

Он снял показатели, осмотрел рану, занялся ею, наложил швы — и на входном отверстии, и на выходном, — и перелил две дозы крови. После этого он решил, что можно рискнуть и перевезти Пого наверх — в спальню на втором этаже — на лифте.

Макани не знала, что в доме есть лифт, но Пого сообщил Саймону, что он существует.

Внизу, в кабинете, они нашли офисное кресло на колёсиках, усадили Пого в него и закатили в лифт. Он всё ещё был без сознания — и теперь уже под седативным.

— Это неправильно, — сказала Макани. — Это безумие. Он не получает нужной помощи.

— Клянусь вам, — сказал доктор Гарри, — это куда лучше, чем больница на государственном содержании.

— Он будет жить?

— Молодой, сильный… посмотрим.

Весь этот кошмар Макани старалась не касаться врача. Но дважды всё-таки задела его руку своей — и прочла его: авария на воде, когда он пил и не должен был стоять у руля; молодая жена и ребёнок утонули; маленький мальчик навсегда остался океану; затем — падение в ещё более тяжёлое пьянство; и наконец — трезвость.

Она увидела и другое: его вина была такой же грубой и колючей, как прежде; годы не смягчили её. Время не уменьшило его стыда. Он понимал, что продолжать страдать — лучший шанс на искупление, и сделал трудный выбор: игнорировать поп-психологию, которая советует отпустить и полюбить себя. Он находил своего рода счастье в том, что берёт ответственность. Мир спускался на него, когда он признавал: его эгоизм и безрассудство разрушили две жизни, и единственное справедливое последствие — чтобы перспективы его собственной жизни определялись и сжимались его же бездумными поступками; это был мир подлинного раскаяния.

После второго непреднамеренного прикосновения врач, похоже, уловил, что Макани смотрит на него иначе. Он встретил её взгляд с новой напряжённостью, наклонил голову и сказал:

— Вы хотите что-то сказать? Думаете, я чего-то не вижу? Говорите прямо. Вы меня не обидите.

Она кивнула.

— Простите, что я сорвалась на вас раньше. Вы делаете для него всё правильно. Я это знаю. Теперь знаю.

При всём ужасе и горе, которые приносил ей паранормальный дар, он иногда показывал ей и то, кому можно доверять.

— Просто… Пого для меня очень много значит. Каждый день я боюсь его потерять. Может, это звучит безумно. Но каждый день. Вот так я чувствую. Каждый день. А теперь ещё и это.

— Это не безумие, — заверил он. — Самое разумное на свете — жить, понимая, что каждый час может стать последним часом.

Над гаванью пылал красный закат — такой яркий, что казалось: даже солёная вода должна вспыхнуть от огненного отражения. Из окна спальни Пого Макани смотрела, как вид медленно темнеет, пока в нём не остаётся ни луча солнца и единственные огни на чёрной воде не начинают мерцать — от домов вокруг гавани, от причалов у домов и от стоящих на якоре лодок, которые мягко покачивались в отступающем приливе.

Пого очнулся вскоре после восьми. Он помнил, кто он. Помнил, где он. Сказал, что любит её.

Доктор Гарри оставался в доме сутки, а потом приезжал раз в день.

Иногда в декабре погодные эльфы одолевали погодных гремлинов, и Южная Калифорния получала среди зимы тёплый подарок: коронованное золотом солнце правило над этим земным раем, который, при всех своих изъянах, был достаточно совершенен. Если хотя бы слабый эффект Эль-Ниньо приносил тёплую воду от Южной Америки до этого благословенного берега, сёрферы могли не натягивать сезонные неопреновые гидрокостюмы и выходить на пляж так, словно приближается Четвёртое июля, а не Рождество.

Макани и Пого выгребли к лайн-апу, уселись верхом на доски и стали двумя буями — парой дизмо-уток, — уступая очередь и стараясь не мешать тем, кто поэнергичнее: тем, кто рвётся молотить волны — или быть смолотым ими. Они мало разговаривали: многое уже было сказано.

Два с половиной месяца, выполняя приказ врача, Пого не сёрфил — и это было для него почти пределом уныния. Макани не тревожилась за него: она знала, из какого он теста, знала, что он отскакивает обратно, как Silly Putty. Две недели назад он вернулся в море, но не сразу стал резать его, как прежде. Он проверял плечо, равновесие, навыки — постепенно возвращался: сперва лёгкие прокаты, потом инсайд-зипперы, потом волны посложнее.

Сегодня, когда они выгребли, сёрф был крепко-нормальный: пятифутовые волны — с ровно тем запасом силы, чтобы держать ветеранов в бою. Но пока они отмокали в лайн-апе, время от времени стали вклиниваться подкрадывающиеся сеты, а затем они росли и приходили чаще — и казалось, будто море знает: сегодня — День Пого, день, когда он хочет доказать, что вернулся домой и снова полностью стал тем, кем был.

Вынув ноги из воды и встав на колени на доске, он сказал:

— О’Брайен, ты веришь в зло?

— Что за вопрос?

— Важный.

— А как я могу не верить?

— От него нельзя просто уйти.

Она подумала об Урсуле и Ундине.

— Может, иногда лучше всего — уйти.

— А может — никогда. Знаешь, даже у пожарных не всегда есть кого спасать.

— Им больше нравится, когда есть.

— Но если в здании никого нет, они всё равно должны тушить пожар.

Большая Мамочка подкатила под них одну из своих лучших волн, а следующая в сете, казалось, раздувалась ещё больше, темнея за их спинами.

— Перестань мне жужжать про пожарных, — сказала Макани. — Ты же в голове лайн-апа, чувак. Иди на свой вайпаут как мужчина.

Он улыбался, когда поднялся, поймал волну, нашёл губу и ушёл в дроп, на миг пропав из виду.

Море было глубоким, и небо было глубже моря, и день был Днём — просто отпадным, сладким, радикальным, настолько живы, насколько вообще может быть день.

Мой роман «Эшли Белл» выйдет 8 декабря 2015 года, и все в моём издательском окружении считают, что это лучшая книга из всего, что я написал, — а это не всегда их мнение, потому что народ там честный и не врёт мне просто для того, чтобы сделать приятное, хотя мне очень, очень хотелось бы, чтобы врали. Две связанные с романом новеллы — «Последний свет» и «Последний час» — разворачиваются в Ньюпорт-Бич, как и «Эшли Белл», но Макани и её пса Боба в романе нет. Зато у Пого в «Эшли Белл» ключевая роль второго плана, хотя история, в которую он вместе с главными персонажами попадает, куда более эпична, чем в этих новеллах, и в ней столько поворотов и виражей, что мне понадобилось 560 страниц, чтобы всё получилось как надо. Однако меня заинтриговали отношения Макани и Пого, и я напишу о них как минимум ещё одну новеллу. И о Бобе, конечно. А пока пусть в вашей жизни будет побольше ано и и ака ака, а хуи хоу аку — «много любви и смеха — до новой встречи». И не будьте олухами.