— Какая-то это ерунда.

— Это не пистолет и, конечно, не бог весть что, но это не ерунда. И у нас на стороне Боб.

— Я не хочу, чтобы Бобби пострадал.

— Без проблем. Если выяснится, что кого-то нужно кусать, я сделаю это за него.

Рободевушка предупредила о скором повороте.

Макани сказала:

— Я рада, что ты со мной.

Пого улыбнулся.

— Я тоже рад, что ты со мной.

Макани сказала:

— Ты — мой швейцарский нож.

Урсула ждёт, чтобы понять, не станет ли этот час последним в жизни её сестры.

Поведение Ундины решит, умрёт ли она через несколько дней от голода — или получит пулю в свой безупречно белокурый череп уже через считаные минуты.

Лишь изредка Урсулу посещают глубокие философские мысли. Есть тысяча куда более занимательных способов скучать.

Но, сидя в тишине фабричного подвала, пока её молчаливая сестра лежит на грязном матрасе — угрюмая и отчаявшаяся, — Урсула думает: природа вовсе не совершенна, как верят язычники и экологи; природа ошибается.

Близнецы — такая же ошибка природы, как телёнок с двумя головами.

Более того, близнецы — ошибка куда серьёзнее.

Единственная в своём роде красота Урсулы перестаёт быть единственной, пока рядом существует другая — в точности такая же. Две ослепительные, безупречные копии — это уже слишком; добра должно быть в меру.

Один телёнок с двумя головами — случай уникальный.

Урсула и Ундина — избыточны. Младшая сестра одним фактом своего существования умаляет Урсулу.

Она не позволит себя умалять.

У неё одна жизнь — и эта жизнь должна принадлежать только ей.

Жадная Ундина хочет и свою жизнь, и жизнь Урсулы. Она ведёт хитрую игру: прикидывается смиренной, изображает тягу к простоте. Но ей нужно всё.

Ундина, похоже, и вправду верила: если она будет разыгрывать святую терпимость, если станет отвечать на жестокость прощением, то выторгует себе свободу.

Я прощаю тебя, Урсула. Я прощаю тебя. Я прощаю тебя за то, что ты сделала. Я люблю тебя и прощаю.

Такова — неубедительная, откровенно нелепая — стратегия, которой она пыталась добиться освобождения вот уже шестнадцать дней.

Сначала Урсула забавлялась.

Но недолго.

Жадная Ундина жаждет всего, что принадлежит Урсуле, хочет жиреть за её счёт. Поэтому её держат голодной — так, чтобы она истончалась день за днём.

Урсула надеется сломать Ундину. Вынудить её признаться в истинных намерениях.

Но она устала ждать признания своего злого близнеца.

Четыре дня назад Ундина едва не зашла слишком далеко, попыталась всучить одну ложь — настолько несносную, что стерпеть её было невозможно. В бешенстве Урсула выхватила из холодильника более смертоносный пистолет и едва не выстрелила сестре в лицо.

С тех пор Ундина сбавила обороты.

Теперь ей, кажется, мерещится, будто молчание её спасёт.

Папочка знал уродливую правду об Ундине. Папочка оставил всё Урсуле, потребовав лишь одного: чтобы Ундина получала справедливое ежегодное содержание.

Хотя Урсула щедра — более чем щедра, — Ундина не удовлетворена. Она говорит, что паршивая экономика ударила по продажам её картин. О, бедная нищая поэтесса! О, великая художница, доведённая до разорения!

Ундина уверяет, что ей нужно лишь увеличить содержание и погасить ипотеку на её «домик».

То, что она называет домиком, бедные толпы мира назвали бы дворцом.

На самом деле жадная свинья, разъярённая завещанием Папочки, рвётся к корыту. Она пришла убить Урсулу.

Она никогда не признается. Она не способна подарить Урсуле удовольствие — униженно признаться, покаяться и умолять о жизни.

Ундина — ошибка природы. Уродство, появившееся на свет на пятьдесят секунд позже истинной и законной наследницы состояния Лиддонов.

Из холодильника Урсула достаёт смертоносный пистолет.

Когда-то процветавший район напоминал о золотом прошлом Калифорнии — и одновременно показывал, каким может стать её будущее: запустение, распад, беспорядок. Пустыри там, где когда-то стояли машины смены рабочих. Облезлая штукатурка. Крошащаяся кладка. Где-то окна выбиты, где-то заколочены. Квартал за кварталом здания, в которых люди труда строили достойную жизнь, теперь стояли будто чуть перекошенные — словно их снова и снова, снова и снова едва заметно подкручивали землетрясения, которых никто не чувствовал, готовя к быстрому обвалу, когда придёт Большое. Везде этот перекрученный, слегка накренившийся силуэт архитектуры был памятником дурным идеям, насаждённым из самых благих побуждений. Здесь, где трудовые люди когда-то процветали, идеи самоназначенных лучших пришли умирать — кладбище идей, напоминавшее Пого, почему он никогда не хотел считать, что вправе учить других, как им жить и что для них лучше.

Пока на заднем сиденье Боб зевал, Пого остановил «Хонду» перед воротами из сетки-рабицы, и из телефона заговорила рободевушка: — Вы прибыли. Пожалуйста, помните: Simon Says — ваш единственный надёжный ресурс в минуты кризиса.

Футах в пятидесяти за оградой, между двумя большими зданиями, стоял серебристый кабриолет «Мерседес».

— Она здесь, это точно. Похоже ли это место на такое, где кто-то держал бы сестру взаперти — в комнате без окон?

— По-моему, весь этот район построили именно для этого, — сказал Пого.

В магазине — десять патронов.

Урсула сидит, положив пистолет на напряжённые, безупречно гладкие, идеальных пропорций обнажённые бёдра, и смотрит на сестру: та лежит на матрасе — грязная, сломленная, уродливо состарившаяся, но всё равно строящая планы.

Ей нравится ощущение оружия.

Она никогда раньше не убивала из пистолета. Ей это было не нужно.

А теперь — нужно. Нужно так сильно, что желание нажать на спуск наполняет её изысканной дрожью, почти эротическим удовольствием.

Ундина открывает глаза. Она смотрит на Урсулу, на пистолет — смотрит с животной хитростью и отчаянной надеждой.

— Ты правда меня прощаешь? — спрашивает Урсула.

Она хочет заставить злого близнеца перейти от нелепых заявлений о прощении к той большей лжи, из-за которой четыре дня назад она чуть не умерла. Когда Ундина повторит те слова, Урсула выстрелит суке прямо в лживый рот.

— Ты правда, правда меня прощаешь, Ундина?

— О’Брайен, откроешь бардачок и дашь мне нож? — сказал Пого.

— Какой нож? — спросила Макани, нажимая защёлку, но тут же увидела швейцарский нож, когда крышка откинулась.

— Я больше не ношу его при себе постоянно, — сказал он. — Но стараюсь держать под рукой. Никогда не знаешь, когда кого-то могут сбросить с моста. Жди здесь.

Он вышел из машины, легко перелез через ворота и приземлился по ту сторону — такой же ловкий, как и красивый. Он присел возле металлического кожуха, защищавшего мотор и две звёздочки цепного привода, который двигал ворота.

Макани не знала, какой из двадцати шести режимов семнадцати маленьких инструментов он использовал. Но за две минуты он снял часть кожуха; должно быть, замкнул нужные провода — потому что ворота дрогнули и начали откатываться в сторону.

— Не знаю, как у нас с этим мужчиной всё сложится, — сказала Макани Бобу. — С моей ведьминской силой и с тем, что у него нет никакой приватности каждый раз, когда я к нему прикасаюсь. Но так или иначе, Бобби, тот парень — когда-нибудь станет твоим папой.

Боб радостно тявкнул, будто понял.

Хотя Урсула сидит неподвижно, она остро чувствует свою готовность к скорости. В футболке, шортах, кроссовках — она ураганный ветер, который только ждёт, когда шторм соберётся в кулак. Она молния, которая только ждёт вспышки.

Пистолет лежит поперёк её бёдер, а руки по бокам — будто обрамляют его.