Возможно, эта мерзавка умерла.

Найти её мёртвой было бы вполне удовлетворительно.

С другой стороны, Ундина ещё не заплатила достаточно высокую цену за своё предательство. Наказание этой мерзкой сучки ещё не завершено.

Ундина — самая алчная из алчных.

Урсула отпирает дверь, щёлкает выключателем и стоит, глядя на существо, с которым когда-то делила утробу.

На полу лежит матрас. Химический туалет. Пара упаковок бутилированной воды.

Вот и все удобства, до которых Ундина может дотянуться.

И это больше, чем она заслуживает.

Ундина прикована стальным кольцом к левой ноге. От кольца тянется цепь к рым-болту, намертво вбитому в пол.

Готовя это праведное заточение, Урсула заранее установила рым-болт и подготовила помещение.

В нескольких футах за пределами досягаемости Ундины стоит прямой стул с жёсткой спинкой. Урсула ставит на пол рядом с ним небольшой холодильник для пикников.

Ундина лежит на боку на матрасе — в никакущих брюках и никакущей блузке, купленных в каком-то третьесортном магазине, — в том, в чём она была, когда пришла ужинать к Урсуле шестнадцать дней назад.

— Не притворяйся, сестрёнка, — говорит Урсула, усаживаясь на стул. — Я знаю, что ты не спишь.

Урсула старше Ундины на пятьдесят секунд. Но мудрее — на десятилетия.

Ундина открывает глаза. Они того же синего цвета, что и глаза её близнеца.

Когда-то смотреть на Ундину было всё равно что смотреть в зеркало.

После более чем двух недель без еды Ундина бледна. Тёмные круги под глазами. Провалившиеся щёки.

Волосы у неё сальные, прилипшие. От неё пахнет застоявшимся потом.

Она больше не равна Урсуле внешностью. Если вообще когда-нибудь была равна. Ей всегда недоставало определённой… живости.

С каждым днём Ундина будет становиться всё более жуткой, пока внешнее не сравняется с внутренним. Это тоже будет справедливостью.

— Встань, — приказывает Урсула.

Ундина по горькому опыту знает, что с ней будет, если она ослушается.

Она скатывается с матраса, цепь звякает. Встаёт на четвереньки. С опущенной головой замирает.

Во всей её фигуре — воздух глубокой усталости, поражения.

Урсула подаётся вперёд, ожидая, что сестра заплачет.

Но Ундина удерживает слёзы. С трудом поднимается на ноги.

— Голова кружится? — осведомляется Урсула.

За молчание бывают последствия. Поэтому Ундина говорит:

— Да. Кружится.

Голос у неё слабый. Тонкий. Жалостливый? Возможно. Но недостаточно, чтобы удовлетворить сестру.

— Головокружение — от дефицита витамина B-12. Анемия, — поясняет Урсула. — В ушах звенит?

— Да.

— Снова B-12. Судороги в ногах?

— Да.

— Дефицит калия. Отказа органов пока нет, но он будет. Уже хочешь умереть?

— Нет.

— Захочешь достаточно скоро.

Урсула — сестра практичная. Она планирует. Взвешивает причины и последствия, сопоставляет одну стратегию с другой. Её ведут рассудок, факты, цифры.

Ундина — мечтательница. Поэт и художник, успешная в обоих искусствах. Она предпочитает эмоции разуму. Её всегда хвалили за воображение.

И всё же ей не хватило воображения представить, что в тот вечер, когда она пришла к сестре, в вино будет подмешан хлоралгидрат.

Она очнулась здесь — прикованная.

Теперь Урсула достаёт из холодильника маленькую бутылку хорошего пино гриджио, охлаждённую синими гелевыми охлаждающими пакетами. Кусок шампанского чеддера Dietz & Watson. Маленький нож.

В холодильнике есть ещё и два пистолета.

Она снимает восковую корку с сыра и нарезает себе небольшие кусочки.

Ундина смотрит. Если она не будет смотреть, её накажут.

Поедая ломтики чеддера прямо с лезвия ножа и запивая вином из бутылки, Урсула получает удовольствие не только от вкуса, но и от грубоватой, неотшлифованной манеры, с которой она это делает.

Чувствительная Ундина всегда думала — хотя никогда не решалась сказать это вслух, — что Урсула неэлегантна, груба, даже примитивна, вульгарна.

Но у кого есть сыр и вино, а у кого — нет?

— Твоя беда, — заявляет Урсула, — в том, что ты не понимала, как хорошо тебе жилось.

Ундина молчит. Часть её наказания — выслушивать наставления о собственных недостатках.

— Твоя беда, Ундина, в том, что ты всегда слишком высоко себя ставила. Ты воображала, что умнее, чем есть. Ты вообще не умная.

Немного сыра. Немного вина. Немного злобы и воздаяния. Весьма удовлетворительная трапеза.

Урсула продолжает:

— Твоя беда в том, что у тебя было всё — и всё равно тебе хотелось ещё.

Ноги Ундины дрожат от усилия, с которым она удерживается стоя. Она говорит:

— Я прощаю тебя за это.

— Я же сказала тебе: извинениями ты у меня ничего не добьёшься. Вообще ничего.

— Я не извиняюсь. Я прощаю тебя за то, что ты делаешь.

— Не смей снова туда лезть, — предупреждает Урсула. — Не смей.

Долгое молчание. Урсула сдерживает ярость.

Иметь дело с Ундиной всегда было невыносимо. Она была невозможным ребёнком — настолько уверенным в своей добродетели и настолько довольным ею. На самом деле она — алчная сучка.

Ундина осмеливается повторить:

— Я прощаю тебя.

Поставив на пол вино, сыр и нож, Урсула достаёт из холодильника для пикников один из пистолетов.

Настроение Пого — хорошее ли, плохое — событиями расшевелить было нелегко. Он не был флегматиком, но был спокойным и ровным; не бесстрастным, но в целом безмятежным. В компании Макани он обнаруживал, что держит себя ещё заметно увереннее, чем обычно. Может, она привезла с Гавайев неторопливый дух островов. Но он подозревал, что она действовала бы на него так же, даже если бы выросла в Нью-Джерси. Она влияла на него тем, какая она есть, чем она является, и тем, чем они вдвоём однажды могли бы стать. Рядом с ней он при любых обстоятельствах оставался собранным.

Даже когда на кону была жизнь женщины и предстояло примерить на себя геройские ботинки, Пого и Макани сделали паузу — пообедать и изучить то, что дал им Саймон Майкл Хантер, хакер, который охотится на хакеров. Только олух или вэлли-ковбой, совсем не чувствующий серф, ринется в волны после предупреждения, что акулы сбились в стаю, — или, в данном случае, что где-то рядом бродит Большая Белая Сука, убивающая сестру.

Макани с извращённым упрямством захотелось пообедать в прибрежном парке вдоль Океанского бульвара, в Корона-дель-Мар, там, где утром она столкнулась с Урсулой Джин Лиддон. Ей казалось: если снова оказаться на этом месте, память подбросит какую-нибудь важную деталь, которую она упустила, — и Пого согласился.

В пиццерии они раздобыли пиццу с тремя сырами, крабом и чёрными оливками, бутылки холодного чая и бутылку воды для пса. Через пять минут они уже сидели на скамейке в парке, откуда открывался вид на Тихий океан, — и под заворожённым взглядом Боба.

У Макани было правило: не кормить своего пса слишком большим количеством человеческой еды, но у Пого было правило: не отказывать ему слишком часто. Налив воду в складную тканевую миску, Пого отдал Бобу два узких ломтика тонкой пиццы — и лабрадор уничтожил их с пылесосной эффективностью. Боб не брезговал попрошайничать, но достаточно хорошо знал меру, чтобы не тратить на третью порцию больше нескольких секунд; после этого он подошёл к близкому ограждению, положил подбородок на горизонтальную перекладину и уставился вниз на море, пенившееся у берега под обрывом.

Пока Макани и Пого ели, а коробка с пиццей лежала на скамейке между ними, они просматривали распечатки, которые подготовил Саймон.

Хеннинг Лиддон, отец близнецов и создатель семейного состояния, не просто держался в тени — он был скрытен, как Медичи, дергавшие за ниточки всех, от судей до кардиналов, в Италии XIV–XV веков. Он никогда не давал интервью. Его разнообразные предприятия были частными компаниями, а значит, ему не приходилось раскрывать ничего акционерам. В те редкие случаи, когда деловая пресса о нём писала, его называли «неизвестным и непознаваемым», «загадочным» или «немногословным». Он навязал своей жене Франсин и внушил двум детям свою одержимость приватностью. Когда близнецам было шестнадцать, Франсин погибла в несчастном случае во время верховой езды в их поместье в Монтецито, и в газете её некролог был так же краток, как у любого клерка или садовника. В медийных архивах, доступных онлайн, почти не было фотографий Лиддонов — пока Урсула не вышла за Проктора Норквиста.