— Я застрелю твою собаку, если ты её не удержишь.

— Сюда, Боб, — говорит девушка. — Сюда, сейчас же.

Неохотно пёс возвращается, садится рядом с ней.

Ундина говорит:

— Что за имя для собаки — Боб? Почему не Блэки или Полночь, или Эбони?

— Ему больше всего подходит Боб, — говорит девушка.

— Боб — тупое имя для собаки, — настаивает Ундина. В конце концов, она поэт. Она кое-что понимает в именах и словах, в том, как они звучат, как отзываются.

— А тебя как зовут?

— Макани.

— Это имя? Что за имя такое?

— Гавайское.

— Гавайское. Господи. Всем сейчас подавай экзотику.

Когда спрашивают парня, он говорит, что его зовут Пого, и Ундина заявляет, что это было бы куда лучшим именем для собаки; после чего примерно полминуты никому из них, похоже, нечего сказать дальше.

Ундина нарушает молчание.

— Я слишком слаба, чтобы сделать то, что нужно, в одиночку. Помогите мне — и я сделаю вас богатыми.

Эти двое переглядываются, прикидывая то, что в их исполнении, видимо, считается размышлением.

Имена у них настолько невероятные, что Ундина уже успела их забыть и помнит только Боба.

Снова лёгкое вертиго. Слабее, чем прежде. В ней сила двоих. Она выравнивает свой мир.

Строка из Шекспира напоминает ей о ставках: Некоторые из их ростков уже плохо укоренились; малейший ветер на свете сдует их.

Ундина не только поэт, знающий Шекспира; она ещё и крепко укоренилась — ей не страшен никакой ветер.

Девушка спрашивает:

— Насколько богатыми ты нас сделаешь?

— По миллиону долларов каждому. Наличными.

— У тебя есть такие деньги? — спрашивает парень.

— Будут. Эта жирная сука облапошила нашего отца — тупоголового дерьмоеда — и выманила у него всё наследство себе, оставив мне только содержание.

— Она не была жирной, — говорит парень.

— Жирная — по сравнению со мной сейчас, эта мелкая ревнивая шлюха.

Девушка говорит:

— Если тебе положено только содержание…

— Я пришла к ней в тот безвкусный особняк с его тысячей тонн безобразной мебели — якобы поторговаться за прибавку к содержанию, поужинать вдвоём. Но я пришла не торговаться. Это было враньё. Я пришла убить эту злобную пиявку.

Красавчик-парень спрашивает — тем самым подтверждая подозрение Ундины, что он идиот:

— Но ты же тогда её не убила. Почему?

— Очевидно, — говорит Ундина, — у этой эгоистичной гнойной мешанины был свой план.

Девушка говорит:

— Заморить тебя голодом.

— Ваши дети наверняка будут гениями, — презрительно заявляет Ундина.

Она нуждается в этих двоих и не должна на них злиться, но она ненавидит тупость.

Её качает на ногах, и руки дрожат, и парень это видит.

— Этот пистолет тяжёлый.

— Он будет не таким тяжёлым, если я всажу тебе две пули в голову. Я могу выглядеть дрожащей, но не думай, что со мной можно играть.

Ундина чувствует, будто она наклоняется. Или комната наклоняется. Она говорит себе, что ни того, ни другого нет.

Девушка говорит:

— Он не будет ни с кем играть, если ты можешь сделать нас богатыми. Остынь, Пого.

Ундина говорит:

— План был такой: убить её, порубить, пропустить куски через промышленный Cuisinart, вывезти жижу далеко в пустыню, вылить — пусть змеи, жуки и крысы жрут, — а потом забрать её личность.

Парень говорит:

— Стать Урсулой.

— Ты и правда схватываешь на лету. Но теперь мне придётся затаиться на пару недель, набрать вес, вернуть внешность — прежде чем я смогу сойти за этого отвратительного паразита.

Девушка спрашивает:

— Так что ты хочешь, чтобы мы сделали?

Указывая на труп, Ундина говорит:

— Порубить, в Cuisinart, вывезти жижу.

— И всё это — всего за миллион?

— По миллиону каждому, — напоминает Ундина. — Два миллиона в сумме — за каких-то несколько часов ручной работы.

Они стоят и думают.

— Да о чём тут, к чёрту, думать? — требует Ундина.

Девушка спрашивает:

— Откуда нам знать, что ты не убьёшь нас после того, как мы это сделаем?

Девушка тупая. Ундина не убьёт их до тех пор, пока не пройдёт несколько недель и она не восстановится.

Ундина говорит:

— Убить вас? Вы что, совсем параноики? Если я убью вас, мне придётся рубить, в Cuisinart и вывозить жижу уже из вас двоих — а на это у меня сил нет, Боб!

Девушка смотрит на неё так, будто ей жаль её, когда говорит:

— Боб — это собака.

— Собака — это Боб, — соглашается парень.

Боб — это собака, собака — это Боб: что-то в этих строках, произнесённых одна за другой, действует на Ундину плохо, вызывает вертиго, которое она подавляла, — несомненно потому, что она поэт и потому особенно чувствительна к тому, как слова резонируют друг с другом, к тонким ритмам, которые обычным людям недоступны. Она наклоняется, наклоняется, и комната начинает вращаться. Боб — это собака, собака — это Боб, Боб — это собака — это собака — это Боб, Боб-Боб-Боб, Боб — это собака.

Хотя девушка не дала никакой команды, пёс рвётся с места — Боб рвётся, Боб-собака рвётся. Рвётся в медленно вращающуюся комнату. Не к Ундине. От неё. И это сбивает с толку — потому что она сама наклоняется. Она бы выстрелила, если бы он бросился на неё. А теперь между ней и Бобом-собакой — парень и девушка; собака — это Боб — это собака, а пол ходит волнами. Если она выстрелит, она может попасть в них. Они ей нужны. Отчаянно нужны — и она, силой двух близняшек в одном теле, приказывает комнате стоять смирно. Пёс лает тревожно — или это девушка? — кричит «Пого, нет!»; парень падает на колышущийся пол и снова подпрыгивает — уже с чем-то в руке, подпрыгивает, как прыгающий Боб, с перцовым баллончиком в руке, и Ундина стреляет дважды — в ту же секунду, когда жгучая, ослепляющая, душащая струя рисует Z: от глаза к глазу, по диагонали через нос, из одного уголка рта в другой. Боб-пёс делает круг — Боб-пёс уже у неё за спиной, зубы в её брюках, Боб-пёс тянет, Ундина наклоняется. Смазанная тень парня, когда мир белеет; парень на неё — как собака на двух ногах; Боб-пёс сзади, парень-пёс спереди, цепляется за пистолет; девушка лает: «Пого, Пого!» Ундина чувствует запах его крови. Руки у него скользкие от крови — он не может выдрать у неё пистолет. Убить его. Нажать. Звук — огромный, боль — огромная, и всё не так. Белая боль ярче белой слепоты от перца. Пистолет исчез. Вертиго. Кружит. Падает. Падает, падает… Как же она счастлива, когда они все мертвы. Отец, Мать, Урсула — мертвы, мертвы. Как счастлива — но как коротко было её счастье, как коротко, как…

В Пого попала пуля. Ундина выстрелила дважды, пока Пого заливал её Sabre 5.0, и вторая пуля прошила его.

Макани не могла поверить, что он удержался на ногах, но он бросился на Ундину, сцепился с ней за пистолет, а Боб атаковал её сзади. Пистолет снова выстрелил, и этот звук словно пронзил Макани сердце, остановил дыхание: она была уверена, что Пого убит — выстрел в упор. Но упала женщина, всё ещё сжимая оружие, пока Боб юркнул в сторону, а Пого пошатнулся назад.

При жизни ослепительные голубые глаза обеих близняшек казались светящимися — хотя это сияние было демоническим. Теперь их бездонные взгляды погасли: в холодном люминесцентном блеске глаза стали плоскими, как пуговицы.

Пого сидел на стуле с жёсткой спинкой, тяжело дыша, и левой рукой легко прижимал рану на правом плече. Выходное отверстие тоже было. Он сказал, это хорошо. Значит, пуля не застряла в нём. Он сказал, так всё проще.

Макани хотела вызвать 911, но он не позволил — даже резко оборвал её, чего раньше никогда не делал, — «Нет!» — потому что на кону было слишком многое.

— Твоя жизнь на кону, чёрт тебя подери. Ты же истекаешь кровью.