Бенетта, когда её спрашивают, говорит: «Счастливая сучка. Почему этот ублюдок не сдох от передоза, когда я была за ним замужем?»

Услышав об этом, Урсула плачет снова — ей невмоготу думать, что Проктора так ненавидела женщина, которая когда-то его любила.

Выждав приличный срок траура, Урсула возвращается к фамилии Лиддон. На этом эпизод заканчивается.

Она не подписывала брачного контракта. Проктор так обожал её, что отдал ей всё без всяких условий.

Теперь она мчит на своей понедельничной машине на высокой скорости, наслаждаясь солнцем, которое её обожает.

Урсула снижает скорость ровно настолько, насколько необходимо, чтобы свернуть на съезд, и въезжает в промышленный район — не так уж далеко от Ньюпорт-Бич, если мерить милями. Учитывая безобразную неграциозность здешних строений, учитывая жестокость, с которой солнечный свет падает на эти здания, и ту ярость, с которой они его отталкивают, это место могло бы находиться на другой планете — не на той, где сияет Ньюпорт.

Среди многочисленных владений отца, доставшихся ей по наследству, есть участок в четыре акра, окружённый высоким забором-рабицей. Ворота с приводом откликаются на её пульт.

Она паркуется между двумя большими зданиями из бетонных блоков и гофрированных стальных панелей. Она выходит из блестящей машины. Из багажной ниши за двумя сиденьями она достаёт небольшой холодильник для пикников.

Нависающая крыша рисует резкую чёрную тень на половине земли между строениями. Другую половину забирает солнце.

Она стоит на солнце. Хотя здесь некому на неё смотреть, ей приятно, как ослепительно она выглядит в этой грубой обстановке.

Ключом она отпирает два мощных ригеля. Она входит через дверь в большее из двух зданий.

На миг она замирает в тёплой бархатной темноте, которая кажется живой — настороженной — и одобряющей её.

Высоко над головой тянется ряд окон — настолько грязных, что полуденное солнце выглядит на стекле бледным и почти не в силах пробиться внутрь.

Когда она включает ряды люминесцентных ламп, проступает огромный пустой зал. Бетонный пол. Ряды стальных опор, уходящих вверх к массивным связывающим балкам. Высоко под потолком — переходная галерея. Оборудование давно вывезено.

Когда-то здесь что-то производили. Она не знает, что именно здесь делали. Её не интересует изготовление вещей — только отъём.

Взяв себя в руки перед предстоящей встречей и неся холодильник для пикников, она идёт к северному концу здания.

Урсулой движет не алчность, как у презренной Бенетты— этой скрытой шалавы в шкуре старлетки. У Урсулы миллионы — больше, чем ей когда-либо понадобится.

Алчность — больной мотив, причина нужды и разорения мира.

Алчность — кровь в жилах каждого кинозлодея.

Урсулу вдохновляет другое чувство, которое в её время принято чтить и прославлять: зависть. Она — правильно мыслящая женщина, которая хочет отнять лишь то, что у других есть, но чего они не заслуживают.

Выструганная, наколотая, подрезанная, растянутая и приколотая булавками, чтобы стать желанной, Бенетта не заслуживала богатого мужа.

Обманывая людей и заставляя их думать, будто им нужна земля, которую он осваивал, и дома, которые он строил — даже по возмутительным ценам, — Проктор был эксплуататором худшего сорта и не заслуживал ничего.

У северного конца строения стоят бок о бок одноэтажные офисы — коробки из гипсокартона с окнами на производственный зал. И дверь на лестничную клетку.

Лестница ведёт вниз — в темноту.

Она чувствует, как снизу исходит зло.

Она напоминает себе: весь солнечный свет, который её боготворил, теперь заключён в ней; она лучезарна; и она победит здесь, как всегда побеждает.

Она включает свет на лестнице.

Смело она спускается вниз, хотя внизу её ждёт чудовище — её сестра-близнец Ундина.

В «Шеви» Макани 1954 года они с Пого и Бобом переправились через гавань на пароме, похожем на баржу, — в гости к Саймону Хантеру. Парковку нашли в квартале от нужного дома, в тени индийского лавра. День был тёплый, и они приоткрыли каждое из четырёх окон на пару дюймов — чтобы Бобу было комфортно.

— Караул, — сказала Макани лабрадору, запирая машину.

Боб был самым спокойным псом на свете, но на это слово отвечал рыком — с оборотнической угрозой. В отсутствие Макани, если бы кто-нибудь дёрнул двери, славный Боб зарычал бы так свирепо, что негодяю вспомнились бы лютые псы-убийцы, которые в кино часто охраняют самых мерзких суперзлодеев, — и он бы отступил. Если только это не Урсула Лиддон.

Платить за свой кров Бобу приходилось нечасто: время от времени его просили сделать всего несколько вещей — и он всегда гордился тем, что служит Макани. Он уселся у заднего окна, благородно подняв голову, — сама преданность в образе сторожа.

— Тебе иногда хочется уметь читать животных? — спросил Пого.

— О боже, нет. Хотя если бы я могла читать собачьи мысли, подозреваю, они заставили бы даже лучших людей выглядеть дьяволами.

— Кроме присутствующих? — уточнил он.

— Скорее всего, нет.

— Обожаю твою честность.

— Дружище, у тебя нет выбора.

Саймон Майкл Хантер не жил в лофте с индустриальным декором и не прятался в родительском подвале. Он не обитал в грязной квартире-муравейнике, окружённый вызывающе дорогими электронными игрушками. Он не жил в автодоме с генератором, поставленном в пещере, и не ютился в товарном вагончике посреди десятков ржавых вагонов на забытой запасной ветке, не обосновался в заброшенной ракетной шахте и не сидел в юрте.

Он владел домом у воды на острове Бальбоа.

Дом не был завален постерами и сувенирами «Звёздных войн» или «Звёздного пути». Никаких аркадных автоматов, восстановленных для домашней игры. Никаких плакатов Стива Джобса или Че Гевары. Никакой коллекции комиксов или графических романов. Никакого хлама и дикого беспорядка, которые, как принято считать, свидетельствуют о свободном духе и гениальном интеллекте.

В доме было аккуратно, чисто; интерьер — антикварная мебель ар-деко, скульптуры и картины.

Саймон не был ни странно худым, ни ожиревшим. Он не брил голову — и при этом не носил спутанной гривы. Он не ходил в кедах с развязанными шнурками. Он не носил дешёвые джинсы и фланелевые рубашки, не надевал футболки с лицами культурных икон и не щеголял футболками с надписями вроде: «ОТКРОЙ ДВЕРИ ШЛЮЗА, ХЭЛ».

Никаких короткорукавных белых рубашек с набитым ручками протектором кармана. И никаких брюк, подтянутых на четыре дюйма выше пупка.

Сегодня на нём были лоферы, белые чиносы и поло. Он был чисто выбрит, аккуратно подстрижен, приятен лицом; зубы — ослепительно белые, загар — вполне респектабельный, ногти — ухоженные; и от него веяло такой нормальностью, что, по мнению любого голливудского кастинг-директора, он бы не подошёл на роль компьютерного хакера.

В передней Пого и Саймон обнялись. Макани, впервые встречаясь с волшебником цифровой вселенной, сумела уклониться от прикосновения, никого не обидев.

— Не похож на образ, да? — спросил Пого у неё, пока Саймон вёл их по коридору первого этажа к своему кабинету. И, обращаясь к другу, добавил: — Наверняка ты прочёл каждый роман Уильяма Гибсона.

— Ни одного, — сказал Саймон. — Хотя собираюсь.

— Да ладно, ты хотя бы «Нейроманта» читал.

— Нет. Я профан.

— Ты, наверное, был первым подписчиком журнала Wired.

— Wired? Это журнал про то, как обкуриваться?

— А фильм про Джулиана Ассанжа сколько раз смотрел?

— Они сняли фильм? Должно быть, я уезжал в отпуск на те выходные, когда его показывали в кинотеатрах.

Макани почувствовала: этот разговор — почти ритуал, в той или иной форме, который они разыгрывают всякий раз, когда Пого знакомит Саймона с кем-то новым.