Кабинет был элегантным: письменный стол и буфет из амбойнового дерева с инкрустацией слоновой костью — гладкие, лакированные, золотистые. Пара удобных кресел из макассарского эбена могла быть работы Рульмана.

— Но всё же, — не унимался Пого, — в бунтарском духе видеопирата Кима Доткома ты наверняка устраиваешь безумные вечеринки: фонтаны шампанского, миски бесплатного кокаина и голые девчонки.

— Наркотики не употребляю. Пью только хорошие красные вина. И я гей.

Пого сказал Макани:

— Будь у хакеров профсоюз, они бы его оттуда выгнали.

— Хотя бы потому, — сказал Саймон, — что я зарабатываю тем, что вычисляю и взламываю других хакеров, которые украли деньги или данные.

Два его компьютера, принтеры и прочее оборудование стояли не на дорогой мебели, а на отдельном столе в нише.

— Он охотник за головами, — сказал Пого Макани. — Как Дуэйн «Дог» Чепмен из того старого реалити-шоу, только без мачизма.

— Я самый что ни на есть мачо, — сказал Саймон, усаживаясь в кресло перед компьютерами. — Ты просто завидуешь.

— Разве не бывает дней, — спросил Пого, — когда тебе хочется встать за баррикады и взбунтоваться против системы?

— Система придумала компьютеры и интернет, — сказал Саймон. — Без системы хакерам не было бы против чего бунтовать и чем бунтовать. А я так и остался бы бедняком.

Пого зловеще, как диктор старой радиопостановки, произнёс:

— Саймон Майкл Хантер — мудрец или продажный? Ответ скрыт лишь в тенях его собственного истерзанного сердца.

Саймон за клавиатурой размял пальцы, будто пианист, который сейчас извлечёт музыку из «Стейнвея».

— По телефону вы сказали: у этой женщины нет страницы в «Фейсбуке», нет сайта.

— Мы и сами кое-что умеем искать, — сказала Макани. — Насколько мы выяснили, она не ведёт блог, не твитит, у неё нет электронного адреса. Урсула Лиддон — вне сети.

— Никто не бывает вне сети, милая, — даже те, кто пахал до изнеможения, чтобы из неё выбраться. Ты дала мне её домашний адрес — это всё, что мне нужно, чтобы найти всё, что тебе нужно, — чем бы ты там ни занималась.

— Это не грязная работа, — сказал Пого. — Просто деликатная.

— Всё относительно, — сказал Саймон. — Для одного деликатное — для другого грязное.

— Я честный человек.

— Да, ты мне это уже говорил.

— Я дважды присматривал для тебя за домом. Хоть одна кружевная салфеточка пропала?

— В этом доме никогда не было ни одной чёртовой салфеточки, — сказал Саймон, — и никогда не будет.

— Вот видишь? Ни одна не пропала.

— Первые два раза ты мог просто подлавливать меня, втираться в доверие. В следующий раз я ожидаю вернуться домой и увидеть только пустые комнаты.

— У тебя проблемы с доверием. Мне жаль мужчину, с которым ты поженишься.

— Этого никогда не будет, — сказал Саймон.

Пого сказал Макани:

— Саймон — традиционалист. Он до сих пор открывает женщинам двери, в приличные рестораны ходит в пиджаке и при галстуке и скорбит о том, что простонародье всё меньше понимает, как правильно употреблять в речи «кто» и «кому».

— Мне надо было родиться где-нибудь около тысяча девятисотого. Ну, поехали.

Саймон указал на экран, потом на принтер; тот начал втягивать бумагу и выбрасывать листы в приёмный лоток.

— Я собрал для вас файл: всё полезное по Урсуле Джин Лиддон, которая недолго была Урсулой Джин Норквист — невестой и вдовой в пределах четырёх месяцев — а теперь снова Лиддон. Она держится в тени. К счастью, кокаиновый озабоченный кобель, который женился на этой красотке, хотел ею хвастаться, так что кое-что просочилось в то, что здесь на калифорнийской Ривьере сходит за светские издания, — в те самые глянцевые журналы про роскошную жизнь, на которые мы все любим пускать слюни. А теперь дай мне свой телефон.

Пого протянул ему телефон.

— Я поставлю тебе одно небольшое приложение, мою собственную разработку, но заточенную под ваши задачи с нашей пышной мисс Лиддон. С этим ты практически всегда будешь знать, где она находится, — двадцать четыре на семь.

Он коротко объяснил, как работает приложение; закончив установку, предложил:

— Скажи: «Спасибо, дорогой дядя Саймон», — и тихо исчезай. Мне нужно закончить оплачиваемую работу для компании из списка Fortune 500, и они никогда не оскорбили бы меня намёком, будто кружевные салфеточки — часть моего интерьера.

Подвал фабрики лежит под толстым полом основного цеха, который служит надёжной крышкой, не позволяющей звукам из комнат внизу подняться наверх.

Урсула заканчивает спуск по второму из двух широких лестничных маршей, ведущих к огнеупорной стальной двери.

Там, где проступи и подступенки сходятся в тугих углах, натянулась паутина, но на лестнице нет ни одного паука — будто ни один не посмел явиться к ней.

Она остро ощущает, с какой грацией и властью движется даже здесь — в этом унылом месте, при этих мрачных обстоятельствах.

В огнеупорной шахте есть грузовой лифт, но он больше не работает.

Ключом она отводит ригель. Тяжёлая дверь распахивается плавно, легко — на шарикоподшипниковых петлях.

Ещё один настенный выключатель. Ещё ряды люминесцентных панелей под потолком.

Потолок подземного помещения высокий, около одиннадцати футов. Стены — монолитный железобетон, залитый в опалубку.

Даже слабые звуки должны бы отскакивать от этих жёстких поверхностей, отдаваясь эхом, но этого не происходит. Здесь царит неестественная тишина — словно это единственное место на земле, куда в конце времён придут умирать все звуки.

В этом подземелье — да, это подземелье, которого заслуживает отвратительная Ундина, — нет окон.

Воздуховоды, которые гонят воздух с верхнего этажа, снабжены фильтрами, приглушающими любые крики о помощи. Эти крики дополнительно давит непрерывное ш-ш-ш вентиляторов, проталкивающих воздух по каналам.

Папочка был человеком предусмотрительным. Он сколотил состояние. И похоже, он знал, что его любимой дочери, Урсуле, понадобится такая тюрьма для той мерзости, которой является её сестра-близнец.

Папочке было всего пятьдесят шесть, когда он умер три года назад.

Она не то чтобы скучает по нему.

Но она часто чувствует его отсутствие. Как зуб, который вырвали — и не заменили имплантом. Зуб с абсцессом.

Подвал состоит из ряда больших помещений. Все отделены от коридоров толстыми огнеупорными стальными дверями.

В некоторых комнатах когда-то стояли огромные котлы, которые при отказе регулятора давления могли взорваться.

В других помещениях когда-то было столь же опасное оборудование, хотя ей никогда не приходило в голову выяснять, что именно здесь стояло.

Она воображает гигантские чаны с едкой кислотой, горны с расплавленным металлом, высокие баллоны со сжиженными газами под давлением, которые при случайном выбросе способны мгновенно убить всех, кто вдохнёт эти пары…

Её отец был алчным человеком: ему хотелось получить всё, что видели его глаза.

Он рискнул бы каждой жизнью в радиусе мили, лишь бы заработать доллар.

Папочка — причина, по которой Урсула презирает алчность.

То, что запоминается в зубе с абсцессом, — боль. Хотя отсутствие зуба ощущается, по боли не скучают.

Котлы и всё прочее опасное оборудование давно вывезли — выдрали и продали, на разбор или на металлолом.

За каждой дверью — большое пустое пространство, словно это унылые комнаты под пирамидой какого-нибудь мелкого фараона, у которого не хватило ресурсов устроить себе блистательные палаты настоящей царской гробницы.

Каждая следующая комната чуть холоднее предыдущей.

Её не раздражает прохлада на голых ногах, на голых руках. Когда она снова поднимется наверх, в свет, солнце будет любить её ещё сильнее.

Урсула подходит к двери той камеры, где обитает ненавистная тварь по имени Ундина.