— Хороший совет, товарищ старший лейтенант.

— Надеюсь, вы ему последуете.

Он вышел.

Громов заметил, как она смотрит ему вслед.

— Что?

Александра колебалась. Рассказать о вспышке памяти означало признать, что в чужом теле появляются образы, которых она не контролирует. Савельев и без того считал её либо контуженной, либо лгуньей.

— Его голос мне знаком, — сказала она.

— Вы служили в одном штабе.

— Не так.

— А как?

— Не знаю.

Громов нахмурился.

— Удобный ответ.

— Сегодня популярный.

Он не улыбнулся.

— Если вспомните что-то конкретное, сообщите Савельеву. Не пытайтесь проверять самостоятельно.

— Я задержанная. Мои возможности самостоятельной проверки несколько ограничены.

— Это не мешает людям совершать глупости.

— Вам часто приходится разговаривать с глупцами?

— Каждый день. Иногда они носят капитанские знаки.

Александра впервые увидела в его лице что-то похожее на усталую усмешку. Она исчезла почти сразу.

Савельев оставил их вдвоём лишь потому, что караульный всё ещё стоял у двери. Громов подошёл к стене, где возле ящиков лежала винтовка Лидии. Та самая, которую забрали утром.

Он поднял её и осмотрел. Проверил затвор, прицел, ремень. Движения были уверенными, но не снайперскими. Человек, хорошо знакомый с оружием, однако не проводящий с ним каждый день.

— Ваша? — спросил он.

— Лидии.

— Вы разделяете себя и её.

— Потому что мы разные люди.

— В одном теле.

— Именно.

Громов положил винтовку на ящик между ними.

— Я не верю, что вы пришли из будущего, другого мира или откуда ещё собираетесь прийти после следующего удара по голове.

— Я не говорила вам о будущем.

— Савельев пересказал допрос.

— Очень заботливо.

— Он обязан был.

Громов коснулся пальцем царапины на ложе.

— Я знал Ветрову. Не близко. Видел на занятиях, несколько раз брал её в наблюдение. Она хорошо стреляла, знала лес, но не рассуждала так, как вы.

— Значит, потеря памяти пошла ей на пользу.

— Или кто-то очень хорошо подготовил женщину, которая должна изображать Лидию Ветрову.

Александра посмотрела на него.

— Вы думаете, немцы нашли похожую рыжую женщину, научили её говорить по-русски, нанесли на тело старые шрамы Лидии и отправили к вам после попытки удушения?

— Я думаю, что на войне люди делают вещи сложнее.

— Тогда почему не арестовали меня окончательно?

— Потому что вы заметили то, что не заметили другие.

— Это делает меня менее подозрительной?

— Наоборот.

Он произнёс это без злости.

— Если вы агент, то слишком полезны, чтобы считать вас обычной исполнительницей. Если не агент — я хочу понять, кто вы и почему изменились.

— А если я сама хочу это понять?

— Тогда наши интересы временно совпадают.

Громов развернул винтовку прицелом к Александре, но не придвинул.

— Утром вы покажете, где искать наблюдателя. Не найдём — вернётесь сюда. Найдём — дальше будет зависеть от того, как вы поведёте себя.

— Вы дадите мне стрелять?

— Если потребуется.

— Сколько патронов?

— Пять в магазине. Ещё пять у бойца сопровождения.

— Щедро.

— Достаточно, чтобы поразить цель. Недостаточно, чтобы устроить бой с собственным подразделением.

Александра опустила взгляд на винтовку. Дерево было тёмным от масла и старой влаги. На ремне оставались буквы «Л. В.». Лидия держала это оружие, носила его, чистила, возможно, уже убивала из него. Теперь винтовка лежала между Александрой и человеком, который должен был решить, можно ли доверить ей хотя бы пять патронов.

— А если я заведу группу в засаду? — спросила она.

Громов положил ладонь на приклад.

— Тогда я вас застрелю.

— Без допроса?

— Если останется время, сначала спрошу зачем.

— И если попробую уйти?

— То же самое.

Он говорил без угрозы. Не пытался напугать, не наслаждался властью. Просто сообщал правило, по которому завтра будет жить их группа.

Александра посмотрела ему в глаза.

— Вы всегда так успокаиваете людей перед совместной работой?

— Только тех, кого подозревают в предательстве.

— Очень узкая специализация.

— Зато востребованная.

Громов наконец придвинул винтовку к ней. Не настолько, чтобы Александра могла взять её, — лишь до середины ящика. Караульный у двери напрягся.

— Утром оружие получите у меня, — сказал капитан. — До выхода оно останется здесь. Вы покажете сектор, будете выполнять приказы и не станете изображать героя. Если почувствуете слабость — скажете сразу.

— А если вы ошибётесь?

— В чём?

— Во мне.

Громов несколько секунд молчал.

— Тогда надеюсь понять это раньше, чем вы нажмёте на спуск.

Он забрал винтовку, перекинул ремень через плечо и пошёл к двери.

На пороге капитан остановился.

— Подъём за час до рассвета, Ветрова. Постарайтесь уснуть.

— Александра.

Он посмотрел через плечо.

— Для документов и приказов вы пока Лидия Ветрова.

— А для вас?

Громов задумался совсем ненадолго.

— Для меня вы человек, которого я утром поведу к немецкому наблюдателю. Имя будет иметь значение, если мы оба вернёмся.

Дверь закрылась.

Александра осталась рядом с детским рисунком, на котором отец в фуражке всё ещё возвращался домой. За стеной снова зазвонил телефон. По коридору пронесли носилки. Где-то далеко немецкая артиллерия сделала один пробный выстрел, и земля под школой едва заметно дрогнула.

Завтра ей предстояло выйти на войну с пятью патронами, двумя конвоирами и капитаном, который не верил ни одному её слову.

И всё это пока считалось шансом.

Утро встретило Александру не рассветом, а болью. Она проснулась ещё до того, как караульный толкнул дверь, и несколько секунд лежала на неудобной лавке, не открывая глаз. Затылок пульсировал под тугой повязкой, шея горела при каждом вдохе, а левая рука затекла так сильно, что стала похожа на чужую конечность, случайно оставленную рядом. Впрочем, чужим здесь было всё тело. Стоило Александре пошевелить ногой или согнуть пальцы, как мышцы отвечали не так, как она привыкла: где-то слишком быстро, где-то с опозданием, а где-то вовсе отказывались выполнять приказ, словно Лидия Ветрова даже после смерти продолжала оспаривать право новой хозяйки распоряжаться её плотью.

За стеной уже начинал просыпаться штаб. Телефон зазвонил, кто-то пробежал по коридору, ругаясь из-за потерянного донесения, затем загрохотали сапоги. Пахло дымом, влажной одеждой и кашей, которую варили где-то во дворе. От этого запаха живот Александры болезненно сжался.

Дверь открылась. Караульный, тот самый длинноносый парень, которого она вчера заставила поверить артиллерийским разрывам, поставил на ящик миску и кружку.

— Подъём, Ветрова, — произнёс он без прежней враждебности, но и без дружелюбия. — Капитан через полчаса придёт.

Александра села. Мир немного накренился, однако на этот раз темнота перед глазами быстро отступила.

— Что дают приговорённым перед последним выходом? — спросила она, разглядывая сероватую кашу.

Караульный посмотрел на миску.

— Пшёнку.

— Щедро.

— Ешь. В лесу кормить не будут.

Он вышел, заперев дверь снаружи. Александра взяла ложку. Каша оказалась почти без соли, но горячей, а сейчас это имело больше значения, чем вкус. Она ела медленно, заставляя тело принимать пищу, хотя горло сопротивлялось каждому глотку.

Вчерашний разговор с Громовым не выходил из головы. Пять патронов. Два конвоира. Один немецкий наблюдатель, который, возможно, уже ждал их возле мельницы. Если Александра заведёт группу под огонь, капитан её застрелит. Если попытается уйти, результат будет тем же. Всё предельно ясно, почти успокаивающе.

В прежней жизни перед выездом на соревнования она проверяла оружие, снаряжение, документы и прогноз погоды. Сегодня её винтовка находилась у человека, не верившего ни одному её слову, снаряжение принадлежало мёртвой девушке, документы обвиняли в государственной измене, а погода обещала только холод, снег и немецкую артиллерию.