— Товарищ младший лейтенант, группу со сторожки привёл, — доложил он. — Суровцеву нашли. Всё как Ветрова сказала.

Савельев встал.

— Что с местом?

— Девушку застрелили почти в упор. Сзади. Немецких гильз рядом нет. Следов борьбы мало, значит, подпустила близко. Возле воронки есть мужские следы.

Александра почувствовала, как пальцы сами собой сжимаются на коленях.

— Куда ведут? — спросил Савельев.

Красноармеец посмотрел на неё ещё раз. Теперь в его взгляде было не обвинение, а тревога.

— Не к немцам, товарищ младший лейтенант. Следы уходят обратно. К нашим позициям.

В комнате стало тихо. Телефон за стеной продолжал звонить, по коридору пробежал связной, где-то далеко загрохотала артиллерия, но здесь никто не шевельнулся.

Савельев медленно опустил глаза на обломок подковы.

Александра смотрела на чужие молодые руки и впервые до конца поняла, что произошло. Она не получила вторую жизнь. Ей достались чужое тело, чужая вина и смерть девушки, имя которой теперь лежало в папке на столе.

А где-то среди советских позиций ходил человек с повреждённой подковой на правом сапоге.

Человек, уже однажды решивший, что Лидия Ветрова не должна дожить до утра.

Помещение, в котором держали Александру, когда-то служило школьной кладовой. Об этом напоминали прибитые к стенам пустые полки, несколько детских рисунков, уцелевших под слоями сырости, и большая деревянная линейка, брошенная возле печи. Кто-то нарисовал на пожелтевшем листе дом с красной крышей, солнце в правом углу и людей, державшихся за руки. Один человек был выше остальных и носил фуражку. Рядом детской рукой было выведено: «Папа вернётся».

Теперь вместо банок с чернилами и ученических тетрадей здесь лежали ящики с телефонным кабелем, сапёрные лопатки и пропахшие кровью носилки. Окно заколотили досками не полностью: между двумя из них оставалась широкая щель, через которую был виден короткий участок дороги. Дорога шла от развилки мимо сарая, затем ныряла за полуразрушенный дом и исчезала между деревьями. По ней почти непрерывно двигались люди. Связные бежали, прижимая к груди сумки. Санитары тащили носилки. Один раз медленно проехала телега, на которой под грязным брезентом угадывались человеческие тела.

Александра сидела на узкой лавке и смотрела в окно.

Голова болела уже не так сильно, но боль стала упрямее. Она поселилась под повязкой и теперь откликалась на каждый резкий звук, словно кто-то бил изнутри маленьким молотком. Горло саднило. При попытке сглотнуть след от ремня сжимался вокруг шеи второй раз, напоминая, что тело Лидии пережило далеко не случайное падение.

Возле двери стоял караульный. Молодой, с длинным носом и красными от холода пальцами. Винтовку он держал так, будто Александра могла в любую секунду броситься на него, отнять оружие и прорваться через весь полковой штаб к немецким позициям. План был прекрасный. Оставалось только придумать, как женщина с контузией, переохлаждением и ногами, подкашивающимися после десяти шагов, выполнит эту небольшую часть.

Александра отвела взгляд от караульного и снова посмотрела на дорогу.

После утреннего допроса прошло несколько часов. Савельев больше не приходил. Группу, вернувшуюся от сторожки, увели давать показания, фельдшер велел Александре лежать и не вставать без необходимости, а потом сам же отправил её обратно в помещение, где из мебели имелась только лавка. Видимо, лежать предполагалось на ней. Вытянуть ноги полностью не получалось, поэтому Александра решила, что военная медицина в 1941 году прекрасно сочетала разумные рекомендации с полной невозможностью их выполнить.

Ей принесли кружку горячей воды и кусок хлеба. Вода пахла дымом и ржавым ведром, хлеб был чёрным, тяжёлым, с примесью чего-то, напоминавшего опилки. Александра съела его до последней крошки. Организм Лидии требовал пищи с такой настойчивостью, будто хотел получить плату за все мучения последних часов.

О собственной жизни Александра старалась не думать. Стоило вспомнить квартиру, автомобиль или тир, как сознание начинало искать путь обратно, а пути не было. Вместо асфальта за окном лежал снег. Вместо фонарей над лесом поднимался дым. Вместо телефона в кармане она нашла лишь обломок подковы, который Савельев оставил у себя.

Пока можно было рассуждать о следе, убитой Екатерине и подозрениях Особого отдела, всё происходящее оставалось задачей. Тяжёлой, непонятной, но задачей. Стоило подумать о том, что её настоящее тело могло лежать на мокрой парковке возле тира, как задача превращалась в бездну.

Александра предпочитала задачи.

Возле развилки появился связной. Парень был молодым, почти мальчишкой, в слишком большой шинели. Он быстро перебежал открытое место и скрылся в сарае. Через некоторое время вышел с другой стороны, оглянулся и продолжил путь.

Александра проводила его взглядом. Ничего не произошло.

Потом по дороге проехали сани. На них лежал раненый, укрытый одеялом. Санитар сидел рядом, придерживая бутылку или флягу возле его лица. Сани миновали открытый участок, добрались до сарая и скрылись за домом.

Снова ничего.

Вдалеке глухо работала артиллерия. Отдельные разрывы сливались в тяжёлый гул, похожий на приближающуюся грозу, только гроза не умела выбирать командные пункты и не пользовалась картами.

Александра закрыла глаза, прислушиваясь. Один разрыв, второй, третий. Далеко. Другой калибр. Потом тишина.

Она уже начала проваливаться в короткий болезненный сон, когда над крышей что-то протяжно завыло.

Караульный первым пригнулся. Александра ещё не успела понять, что услышала, как земля дрогнула. Где-то за зданием раздался взрыв. Стёкла в уцелевшей части окна задребезжали, с потолка посыпалась известь.

— Ложись! — крикнул караульный, хотя Александра уже сползла с лавки на пол.

Второй снаряд упал ближе. Удар пришёл через стены и землю, выбив воздух из груди. Дверь распахнулась, в коридоре закричали. Кто-то пробежал мимо, тяжело стуча сапогами.

Караульный выглянул наружу, но сразу отшатнулся.

— По дороге бьют, — сказал он скорее самому себе, чем Александре.

Она поднялась на колени и приникла к щели между досками.

Первый разрыв лежал у развилки. Чёрный дым расползался над снегом. Люди, находившиеся на дороге, бросились в стороны. Один связной упал возле забора, но быстро поднялся и пополз к канаве. Второй снаряд разорвался за сараем.

Александра смотрела не на огонь. Она пыталась понять последовательность.

Немцы не накрывали дорогу сплошным огнём. Первый снаряд лёг левее, второй — дальше. Пристрелка. Корректировка. Значит, кто-то видел падения и передавал поправки.

Третий разрыв пришёл ближе к сараю. Четвёртый — за домом, куда несколько минут назад ушли сани.

Александра вспомнила движения на дороге. Связной. Сани. Ещё двое бойцов. Не на каждого последовал удар. Только после тех, кто пересёк определённый участок между двумя заснеженными пнями.

Она прищурилась. Открытое место было коротким, метров двадцать или тридцать. С одной стороны его закрывал сарай, с другой — остатки плетня. Человек появлялся там всего на несколько секунд.

Новый связной выбежал из-за школы. Он двигался быстро, пригибаясь. Добрался до первого пня, пересёк участок и исчез у развилки.

Александра начала считать.

Один.

Два.

Три.

Она считала спокойно, стараясь не подстраивать ритм под ожидание. На двадцать седьмой секунде над лесом послышался свист.

— Вниз! — крикнула она.

Снаряд разорвался возле плетня. Связной успел уйти, но осколки выбили доски из стены сарая.

Караульный посмотрел на Александру.

— Чего орёшь?

— Корректировщик видит дорогу.

— Это и без тебя знают.

— Не всю дорогу. Только участок между пнями.

Он нахмурился, но потом всё же выглянул в щель.

— С чего взяла?

— После того как человек появляется там, до первого выстрела проходит около тридцати секунд.