— Постарайся делать это убедительно.

— Я уже тренировалась первые дни.

— Значит, опыт есть.

Девушка не улыбнулась.

— А если он придёт ночью?

Александра посмотрела на запертую дверь. Оружия у неё не было. Только лавка, ящик, одеяло и собственные руки, всё ещё чужие и уже немного привычные.

— Тогда узнаем, поверил ли он в кальку.

— Савельев запретил действовать.

— Я помню.

— Правда?

— Надя.

— Просто проверяю.

Александра откинулась к стене. Под повязкой снова начала пульсировать старая рана. Возможно, от усталости. Возможно, тело Лидии чувствовало приближение человека, который однажды уже оставил её умирать в снегу.

На этот раз они сами закрыли дверь и сделали вид, что за ней больше нет ничего опасного.

Оставалось увидеть, кто первым придёт проверить.

Подвал под школьным зданием оказался значительно надёжнее прежней кладовой и гораздо хуже подходил для человека, которого собирались использовать как приманку. В нём не было окон, через которые можно заметить приближающегося убийцу, второй двери для отступления и даже нормальной лавки. Только кирпичные стены, сырой пол, несколько пустых ящиков и низкий потолок, поддерживаемый деревянными балками. При каждом далёком разрыве сверху осыпалась известковая крошка, падала на одеяло и оставалась белеть среди пыли.

Официально красноармейца Лидию Ветрову перевели сюда до утренней отправки в дивизионный Особый отдел. Неофициально Александру спрятали от человека, который должен был поверить, что подброшенная калька сработала и расследование получило удобную виновную. Караульных поставили двоих. Одного возле лестницы, второго за дверью. Оба были из подразделения, не связанного со штабом, и не знали настоящей причины перевода. Савельев объяснил им только, что задержанная опасна, может попытаться бежать и способна убедительно изображать потерю памяти.

Получалось, что даже люди, защищавшие Александру от убийцы, считали её предательницей. План становился правдоподобнее с каждой неприятной подробностью.

Надя сидела на перевёрнутом ящике, обхватив колени руками. Ей разрешили остаться до полуночи под предлогом последнего уточнения показаний. После этого девушка должна была уйти к связистам и вести себя так, словно окончательно поверила в виновность Ветровой.

Пока получалось плохо.

— Ты слишком спокойно сидишь, — сказала Надя, глядя на Александру. — Если тебя утром собираются увезти, должна хотя бы ходить по подвалу.

— Тут четыре шага от стены до стены.

— Ходи четыре.

— Зачем?

— Чтобы караульный услышал. Виновные люди не спят перед отправкой.

Александра посмотрела на дверь.

— Откуда ты знаешь, как ведут себя виновные?

— Не знаю. Но ты сейчас выглядишь так, будто ждёшь начала занятия.

— Я и жду.

— Чего?

— Когда кто-нибудь решит воспользоваться моим поражением.

Надя поморщилась.

— Не называй его поражением. Кальку разоблачили.

— Об этом знаем пятеро. Для остальных документ лежал в моём халате. Дроздов считает, что убрал меня из расследования. Или человек, который подбросил кальку, если Савельев всё ещё прав и это не обязательно Дроздов.

— Ты сама в это не веришь.

— Я верю в него больше остальных. Это не одно и то же.

Надя опустила голову. Свет керосиновой лампы падал сверху, подчёркивая усталость на её лице. Последние дни сделали девушку старше. Не внешне — веснушки возле носа и тонкая коса под шапкой всё ещё выдавали двадцать один год. Изменился взгляд. Раньше Надя сначала реагировала и только потом думала. Теперь между событием и движением появилось короткое пространство, в котором она успевала увидеть, сосчитать и решить. Иногда этого пространства хватало, чтобы не выстрелить по манекену. Иногда — чтобы заметить исправление на кальке, которое не увидели взрослые мужчины, часами работавшие с документами.

— Савельев сказал, ты должна выглядеть разочарованной во мне, — напомнила Александра.

— Я разочарована.

— Отлично.

— Не из-за кальки.

— Уже хуже.

Надя подняла взгляд.

— Из-за того, что ты спросила Громова, верит ли он. Ты ведь сама постоянно говоришь, что доказательства важнее чувств.

— Иногда люди плохо выполняют собственные советы.

— Он потребовал проверить документ.

— Знаю.

— И не позволил Дроздову сразу обвинить меня как сообщницу.

— Тоже знаю.

— Тогда почему злишься?

Александра прислонилась затылком к кирпичной стене и сразу поморщилась. Рана почти зажила, но твёрдая поверхность напомнила о ней.

— Потому что мне хотелось, чтобы хотя бы один человек сказал: это не она.

— Без проверки?

— Да.

Надя удивилась.

— Это было бы глупо.

— Я не утверждала, что желание разумное.

Девушка некоторое время молчала, затем сказала:

— Старшина Буров верил людям до последнего. Из-за этого отец называл его хорошим человеком, а мать — дурнем.

— Они оба могли быть правы.

— Громов не такой.

— Нет.

— И ты не такая.

Александра посмотрела на собственные руки. Молодые пальцы Лидии лежали на коленях, покрытые мелкими царапинами и следами оружейного масла. Чужие руки уже стали привычнее собственного имени. Они держали винтовку, останавливали кровь, касались лица мёртвой Екатерины и сжимали край стола при голосе Дроздова. Тело помнило больше, чем могло объяснить, но меньше, чем требовалось для доказательства.

За дверью послышались шаги. Караульный негромко спросил пароль. Ответ прозвучал голосом Савельева.

Замок повернулся.

Оперуполномоченный вошёл вместе с Громовым. Капитан был без шинели, но с ремнём и кобурой. Левое плечо он продолжал беречь, хотя повязка скрывалась под гимнастёркой. Савельев держал папку и выглядел так, будто за последние сутки не спал вовсе.

— Крылова, можете идти, — сказал он.

Надя поднялась.

— Уже полночь?

— Почти.

Она посмотрела на Александру. Взгляд должен был выражать разочарование и злость. Получилась тревога.

— Завтра увидимся? — спросила девушка.

Савельев ответил раньше:

— Если потребуется дополнительный допрос.

Надя поняла намёк.

— Надеюсь, не потребуется, — произнесла она громче, чтобы караульные услышали. Затем повернулась к Александре и добавила с натянутой жёсткостью: — Я думала, ты правда пыталась найти предателя.

— Ошиблась, — ответила Александра.

— Да.

Девушка ушла. Шаги поднялись по лестнице.

Громов дождался, когда дверь снова закроют.

— Переигрывает, — сказал он.

— Савельев тоже предупреждал.

— Первый раз плохо врёт не только вам.

Александра посмотрела на капитана.

— Вы пришли обсудить её способности?

— Нет.

Савельев поставил папку на ящик.

— Проводим очную ставку.

— Сейчас?

— Сейчас.

— С кем?

— Сотрудниками оперативной канцелярии. Дроздовым, Бочаровым, Фединым и лейтенантом Орловым. Официальная причина — уточнение доступа к найденной у вас кальке и обстоятельств вашего разговора перед исчезновением.

Александра поднялась.

— Они думают, что меня утром отправят?

— Да.

— Тогда зачем очная ставка? Если вина доказана, можно просто оформить бумаги.

— Именно так должен рассуждать человек, уверенный в успехе. Мы объясним, что дивизионный Особый отдел потребовал устранить противоречия до этапирования.

Громов подошёл к двери.

— За перегородкой в комнате будет писарь. Я тоже.

— Почему скрываетесь?

— Чтобы участники не следили за моей реакцией и не подстраивали ответы. Савельев будет вести разговор. Вы — вспоминать.

— Что именно?

Савельев открыл папку. Внутри лежал план помещения, список вопросов и краткая запись улик, обнаруженных возле сторожки.

— Большая часть обстоятельств уже известна штабу. Выстрел в спину, следы ремня, повреждённый сапог. Мы намеренно повторим их при всех. Если кто-то отреагирует, это будет интересно, но не окончательно. Сведения могли разойтись через караульных, разведчиков и фельдшера.