— Вы предлагаете подставить бойца.

— Он может идти по ближнему краю. До первого выстрела есть время. Если мой расчёт верен, после двадцатой секунды он уйдёт за сарай.

Дроздов усмехнулся.

— А если не верен?

— Тогда немцы не выстрелят.

— Или выстрелят раньше.

— Для этого рядом будет укрытие.

Громов молчал. Александра понимала, что решение ему не нравится. Любая проверка превращала живого человека в часть приманки, а война и без того слишком часто делала людей расходным материалом.

— Я пойду, — сказал капитан.

Дроздов резко повернулся.

— Сергей Николаевич.

— Я знаю расчёт и понимаю риск. Бойца под это не пошлю.

— Вы ПНШ-2, а не ездовой.

— Именно поэтому решать мне.

Через несколько минут Громов вышел на дорогу. Шинель он снял, оставшись в телогрейке, чтобы выглядеть обычным красноармейцем. На голову натянул чужую шапку. Он взял лошадь под уздцы и повёл сани обратно к школе.

Александра следила за ним, чувствуя странную тяжесть под рёбрами. Если она ошиблась, ничего не случится. Если права — немец начнёт стрелять по человеку, которого она только что отправила на открытый участок.

Громов дошёл до первого пня.

Александра начала считать.

Один.

Капитан поправил плащ-палатку.

Пять.

Оглянулся на лес.

Десять.

Лошадь нервно мотнула головой.

Пятнадцать.

Громов пересёк середину открытого участка.

Двадцать.

— Уходи, — тихо сказала Александра, хотя он не мог услышать.

Двадцать три.

Капитан бросил уздечку и рванул к сараю.

Двадцать семь.

Над лесом появился свист.

Первый снаряд лёг позади саней. Лошадь встала на дыбы, сани развернуло. Громов уже находился за стеной сарая.

Второй разрыв пришёл левее. Третий — ближе к дороге.

— Есть, — произнёс Савельев.

Александра смотрела не на разрывы. Её интересовало направление переноса. Сначала снаряды легли дальше, потом сместились к открытому участку. Корректировщик видел падения.

— Он южнее дороги, — сказала она. — Первый перелёт ушёл к северу, потом поправка вернула огонь. Если бы наблюдал с высоты напротив, перенос был бы другим.

Громов вернулся в помещение через несколько минут. На телогрейке налип снег, лицо было спокойным, только дыхание оставалось тяжёлым.

— Жива лошадь? — спросил Дроздов.

— Ранена. Санитары заберут.

Он подошёл к карте и развернул её снова.

— Первый снаряд лёг здесь, — сказал Громов, отмечая место. — Второй сюда. Наблюдение действительно с юга или юго-востока.

— Мельница и склон оврага, — сказала Александра.

— Край деревни тоже остаётся.

— Там слишком много построек. Но если он работает из них, то должен менять верхние точки. Из мельницы можно смотреть ниже, через пролом.

Громов посмотрел на неё.

— Почему ниже?

— Все ищут наблюдателя наверху. Колокольни, чердаки, высоты. Опытный человек сядет там, откуда видно нужное, а не там, откуда видно всё.

Капитан провёл пальцем по карте.

— Подход к мельнице через лес. Овраг прикрывает отход к немецким позициям.

— Значит, место подходит.

— Или слишком хорошо подходит, — заметил Савельев. — Корректировщик мог нарочно заставить нас обратить внимание на мельницу.

— Мог, — согласилась Александра. — Поэтому сначала нужно наблюдать, а не штурмовать.

Дроздов закрыл папку.

— Мы обсуждаем боевой выход с человеком, который остаётся под следствием за передачу сведений тому самому корректировщику. Вам не кажется это нелепым?

— Кажется, — ответил Громов. — Но нелепость не делает её наблюдение неверным.

— Вы хотите взять её с собой?

— Она заметила закономерность. Утверждает, что умеет стрелять. Если прежняя Ветрова действительно знала этот сектор, её присутствие может помочь.

Дроздов посмотрел на Александру.

— Или вывести группу под огонь.

— Поэтому она пойдёт под охраной.

— Я возражаю.

— Возражение принято.

— Сергей Николаевич, это не тренировочный выход. Если Ветрова агент, она только что получила сектор поиска, состав возможной группы и направление операции.

— Сектор уже известен немцам, — сказал Громов. — Они там находятся.

— А состав группы?

— Пока не определён.

Дроздов перевёл взгляд на Савельева, ожидая поддержки.

Оперуполномоченный долго молчал. Затем подошёл к окну и посмотрел на дорогу, где санитары пытались поднять раненую лошадь.

— Ветрова не освобождается, — сказал он. — Оружие получает только перед выходом. После возвращения сдаёт немедленно. Передвигается в сопровождении капитана Громова и назначенного бойца. Любое отклонение от маршрута рассматривается как попытка бегства.

— Вы серьёзно? — спросил Дроздов.

— Вполне.

— Она подозревается в измене.

— Именно поэтому капитан будет отвечать за неё лично.

Савельев повернулся к Александре.

— Ваш новый статус, Ветрова: задержанная, временно привлекаемая к оперативному мероприятию. Никакой свободы передвижения. Никаких разговоров с личным составом без разрешения. Никакого доступа к документам. Винтовку получите после выхода из расположения штаба и сдадите сразу после возвращения.

— А если мы найдём корректировщика?

— Это изменит обстоятельства расследования, но не отменит их.

— И если не найдём?

— Вас отправят в дивизионный Особый отдел по прежнему плану.

Дроздов покачал головой.

— Вы позволяете ей купить время.

Савельев посмотрел на него.

— Если она агент, капитан Громов это выяснит. Если нет, мы получим шанс лишить немецкую артиллерию наблюдения. Оба результата меня устраивают.

Дроздов хотел ответить, но в помещение вошёл фельдшер. Он держал кружку и свёрнутый бинт.

— Какого чёрта она стоит? — спросил он, увидев Александру возле карты. — Я кому говорил лежать?

— На лавке ноги не помещаются, — ответила она.

— Так подогни.

— После этого они ещё хуже слушаются.

Фельдшер подошёл, взял её за запястье и стал считать пульс.

— Куда вы её собрались?

— На выход, — сообщил Громов.

— Сегодня?

— Утром.

— Утром она дойдёт до первого сугроба и рухнет туда мордой.

— Я дойду, — сказала Александра.

Фельдшер отпустил её руку.

— Это не тир, Ветрова.

— Мне уже объяснили.

— Контузия, переохлаждение, горло едва не перетёрли. Пульс скачет. Зрачки ещё реагируют неравномерно. Долгого перехода не выдержит.

Громов указал на карту.

— До позиции около трёх километров. Пойдём медленно. Часть пути по низине.

— Если начнёт тошнить, двоиться в глазах или потеряет равновесие — назад, — жёстко сказал фельдшер. — Никакой стрельбы после приступа головокружения.

— Вы слышали? — спросил Громов у Александры.

— Слышала.

— Повторите.

Она посмотрела на него с раздражением.

— Если начнёт тошнить, двоиться в глазах или потеряю равновесие, возвращаемся.

— Не «возвращаемся». Я возвращаю вас.

— Разница принципиальная?

— Да. Решение принимаю я.

Александра встретила его взгляд. Громов не пытался показать власть ради удовольствия. Он устанавливал границу, за которой начиналась его ответственность. И всё же принимать это оказалось неприятно. В прежней жизни она сама решала, когда способна работать и когда нужно остановиться.

Прежняя жизнь закончилась.

— Хорошо, — ответила она. — Решение принимаете вы.

Фельдшер остался недоволен, но спорить дальше не стал. Он сменил повязку на затылке, заставил Александру выпить горячую воду и велел спать хотя бы несколько часов.

Совещание закончилось. Дроздов ушёл первым. Возле двери он остановился и оглянулся.

— Ветрова, — произнёс он спокойным голосом. — Если вы действительно ничего не помните, постарайтесь не строить догадок о людях, которых забыли. На войне ошибочная память опаснее её отсутствия.

Александра снова почувствовала слабый холод в пальцах.