— Карта есть?

Савельев посмотрел на неё с едва заметной усмешкой.

— Ещё одну хотите?

Александра повернула к нему голову.

— Не обязательно секретную. Подойдёт любая, на которой есть лес, овраг и деревня. Я обещаю не передавать её немцам, пока вы смотрите.

Громов коротко хмыкнул. Савельев ничего не ответил, но вышел из помещения.

Через несколько минут он вернулся с планшетом. Карту не отдали Александре в руки. Громов разложил её на ящике, удерживая края ладонями.

Александра подошла ближе.

Карта была подробной, но непривычной. Условные обозначения она понимала, хотя часть линий и подписей приходилось читать дольше. Громов показал школу, дорогу и деревню, занятую немцами.

— Отсюда, — сказал он, указав на высоту, — видно почти весь участок.

— Значит, оттуда не смотрят. Иначе вы бы нашли наблюдателя после первой проверки.

— Или он успел уйти.

— Возможно. Но если он постоянно корректирует огонь, ему нужна позиция, на которую можно возвращаться. Где мельница?

Громов указал южнее деревни.

— Здесь. Разрушена ещё в октябре.

— Верхняя часть?

— Крыши нет. Стены частично стоят.

— Овраг?

— Идёт отсюда. Склон зарос лесом.

Александра провела пальцем над картой, не касаясь бумаги.

— Если наблюдатель сидит на высоте, он видит дорогу раньше. Если в деревне — позже, после дома. Но реакция начинается только на этом участке. Значит, сектор ему перекрывает что-то ближе. Скорее всего, склон или постройки.

Громов взял линейку и провёл несколько воображаемых направлений от дороги. Один сектор упёрся в мельницу, второй — в лесистый склон, третий — в край разрушенной деревни.

— Отсюда он может видеть участок между пнями, — произнёс капитан, обозначая пространство ногтем. — Но не видеть выход от школы.

— И не видеть дорогу за сараем, — добавила Александра. — Поэтому после появления цели ему приходится ждать, пока она выйдет в щель.

Громов долго смотрел на карту.

— Мельница, овраг и край деревни, — сказал он. — Сектор всё равно большой.

— Я не обещала назвать окно, из которого он смотрит. Только направление.

Дверь открылась.

В помещение вошёл старший лейтенант. Александра узнала его не сразу. В штабе утром было слишком много лиц, а это тело реагировало на людей раньше, чем сознание успевало их запомнить.

Мужчина был чуть младше Громова, аккуратно выбрит, светловолос. На гимнастёрке ни пятна, сапоги начищены, хотя за окном снег смешался с грязью. Под мышкой он держал папку.

— Сергей Николаевич, — обратился он к Громову. — Начальник штаба ищет вас. Что здесь происходит?

— Проверяем наблюдение Ветровой, — ответил Громов.

Старший лейтенант посмотрел на Александру.

— Ветровой?

Голос ударил сильнее, чем прикосновение.

Внутри чужого тела что-то сжалось. Александра перестала слышать Громова и Савельева. На короткий миг помещение исчезло.

Керосиновая лампа.

Жёлтый свет дрожит на стене.

Мужская рука лежит на краю стола. Возле большого пальца светлый ожог, неровный, старый. Край гимнастёрки. Ремень. Чей-то голос говорит тихо, почти ласково:

«До утра никому не говори».

Образ оборвался.

Александра качнулась и схватилась за ящик. Карта зашуршала под её пальцами.

Громов поднял голову.

— Что с вами?

Она смотрела на вошедшего мужчину. Лицо казалось незнакомым. Голос — нет. Или это ей только чудилось.

Старший лейтенант тоже заметил её состояние.

— Ветрова? — спросил он. — Вы меня узнаёте?

Александра не ответила.

— Павел Андреевич Дроздов, — подсказал Савельев. — Исполняющий обязанности ПНШ-1.

Дроздов сделал шаг ближе.

— Мы разговаривали перед вашим исчезновением, Лидия. Вы приходили с наблюдательным донесением.

Тело снова отозвалось страхом. Пальцы похолодели, дыхание сбилось. Александра ненавидела такие реакции. Они лишали контроля, превращали человека в животное, которое чувствует опасность, но не способно объяснить, откуда она идёт.

Она заставила себя посмотреть на его руки.

Правая была в перчатке. Левая держала папку.

— О чём мы говорили? — спросила Александра.

Дроздов нахмурился.

— Вы жаловались, что сектор слишком открыт. Спрашивали о смене позиции.

— И всё?

— Насколько помню.

Он говорил уверенно. Ни одна мышца на лице не дрогнула.

Громов свернул карту.

— Ветрова заметила закономерность в работе немецкого корректировщика. Возможный сектор — мельница, край деревни и склон оврага.

Дроздов посмотрел на нарисованную мелом схему.

— На основании нескольких разрывов?

— На основании времени реакции, — ответила Александра.

— Вы уверены, что стоит строить операцию на выводах человека, который утром не помнил собственного имени?

Возражение было разумным. Именно поэтому Александру оно раздражало сильнее открытого обвинения.

— Проверить вывод проще, чем спорить, — сказала она.

— Проверить придётся жизнями людей.

— Люди и так гибнут, пока вы спорите.

Взгляд Дроздова стал холоднее.

— Несколько человек уже погибли из-за пропавшей кальки, Ветрова. Вы единственная, кто исчез одновременно с документом. Екатерина Суровцева мертва. Вы вернулись одна. Поэтому не вам рассуждать о цене чужих жизней.

Комната замолчала.

Александра почувствовала, как к лицу приливает кровь. Ей захотелось ответить резко, унизить его, заставить отступить. Но в словах Дроздова не было очевидной лжи. С его точки зрения, всё выглядело именно так.

Лидия исчезла.

Калька пропала.

Люди погибли.

Александра могла сколько угодно утверждать, что пришла из будущего, но для окружающих она оставалась женщиной, вернувшейся без напарницы и без объяснений.

— Поэтому я и предлагаю проверку, — сказала она спокойнее. — Не освобождение. Не доверие. Проверку.

Дроздов перевёл взгляд на Громова.

— А если это ловушка?

— Тогда мы узнаем раньше, чем пошлём группу в сектор, — ответил капитан.

— Каким образом?

Громов постучал пальцем по карте.

— Покажем наблюдателю цель. Посмотрим, откуда и когда он отработает.

Дроздов нахмурился.

— Не людьми.

— Не людьми.

Он подошёл к окну. Обстрел к тому времени ослаб. Немцы сделали несколько последних выстрелов и замолчали, словно насытились чужой паникой.

— Пустые сани, — предложил Громов. — Под плащ-палаткой. Один боец ведёт лошадь до укрытия, дальше она проходит открытый участок сама.

— Лошадь потеряем, — сказал Дроздов.

— Возможно.

— Ради догадки задержанной?

Громов посмотрел на него.

— Ради определения сектора, из которого корректируют огонь по штабу.

Дроздов ничего не ответил. Его возражения закончились не потому, что он поверил Александре, а потому что спорить дальше означало брать на себя ответственность за отказ от проверки.

Савельев заметил это первым.

— Проведите опыт, — сказал он. — Но Ветрова останется здесь.

Громов кивнул.

Подготовка заняла около получаса. Александра наблюдала через щель. На дороге появились сани. Их накрыли плащ-палаткой, подложив под ткань свёрнутые одеяла. С расстояния казалось, что там лежит человек. Возле головы даже приподняли край, создавая подобие плеч.

Красноармеец вёл лошадь под уздцы. До открытого участка оставалось несколько метров. Затем боец хлопнул животное по боку и нырнул за плетень.

Лошадь пошла дальше одна.

Александра начала считать.

Сани пересекли участок между пнями. Никакой реакции.

Тридцать секунд.

Сорок.

Минута.

— Не сработало, — сказал Дроздов.

— Слишком чисто, — ответила Александра. — Человек исчез перед открытым местом, а лошадь продолжила идти одна. Наблюдатель не дурак.

— Значит, ваша теория неверна.

— Значит, постановка плохая.

Громов посмотрел на неё через плечо.

— Что изменить?

— Человек должен сопровождать сани через весь участок. И вести себя так, словно боится за раненого. Оглядываться, пригибаться, поправлять плащ.