— Да ладно? — Машка засмеялась, — И что бы ты тогда вспоминал? Семечек кулек, кражу металла и разливное пиво? Ты должен мне ноги целовать за то, что я вообще обратила на тебя внимание! Ты что вообще из себя представляешь? Ни кожи, ни рожи, ни денег, ни стремления! Ржешь, жрешь, гадишь и паразитируешь!

— Пошла ты нах@й, Маша!

В этот момент я решил, что никогда больше ее не прощу и пошел собирать свои вещи.

Маша

Ну как это вышло? Он идиот что ли? Зачем нужно было приходить и заявлять с порога, давай переспим, но мне от тебя ничего не надо. Я что, для него какая-то шлюха? Не знаю, с кем он общается в последнее время, может он к такому привык, но меня так внезапно и резко сорвало, что я несла просто, что попало, чтобы посильнее его уколоть. А потом Лёха пошел собирать вещи, я слышала, как на пол падает спортивная сумка, как хлопают шкафы, летят вещи, Зуев громко топал и метался туда-сюда по комнате, пока я лежала и тряслась от паники. Когда я поняла, что в гостиной он все собрал и переместился в ванну, у меня случилась натуральная истерика, от того, что с минуты на минуты он отсюда уйдет и все окончательно закончится. Мне было до такой степени страшно, что я вообще не осознавала, что делаю, я вылетела из комнаты, схватила его сумку и швырнула ее в угол, со всей силы толкнула Зуева в грудь и сразу несколько раз ударила его наотмаш ладонями по лицу.

— Ты все нам испортил! Ненавижу тебя! — я визжала, лезла в драку, но Лёха перехватывал мои запястья, — Как я вообще повелась на тебя, ничтожество!?

— Ты испортил мне отличную жизнь! — я кидалась на него от отчаяния, но он уворачивался, я царапалась, рвалась и пыталась ему еще раз врезать.

Я не думала, что я делаю только хуже, мне казалось, что хуже уже просто некуда, разве что он ударит меня в ответ, но Лёха все еще держался. А потом я совсем помешалась, скулила, лупила куда попало, но мне было не достаточно, я была уверена, что он недостаточно мучается, не так, как я, мне очень хотелось сделать ему больнее, и я от безысходности смачно плюнула ему в лицо, тогда он меня сразу отпустил. Я смотрела в его зеленые, разочарованные глаза и горько рыдала. Несколько секунд он не шевелился, пронизывал меня ледяным, опустошенным взглядом и до меня дошло, что мы опустились до дна и назад уже не выплывем.

— Прости меня… — я забормотала очень нервно, а он все стоял и смотрел, в его глазах сверкнули слезы, — Ты не любишь меня больше, я не знаю, что с этим делать… Мне очень больно…

Мои пальцы и губы сильно тряслись, я заикалась.

— Прости меня, Лёш, я так… я так не думаю, я сказала это для того, чтобы тебя обидеть… Если ты сейчас отсюда уйдешь, я не знаю, как мне с этим жить дальше … Мне так плохо!

Я очень тяжело и болюче всхлипывала, а он все еще не шевелился, смотрел и смотрел на меня, а по его щекам текли соленые реки. Я хотела его обнять, прижаться покрепче, сказать, что я такая дура, но я боялась его трогать. Подо мной горела земля, казалось, что бы я не сделала, это только ухудшит ситуацию, которую и так невозможно спасти, я дрожала от отчаяния и боли потери.

— Я прошу тебя, останься… Ну хочешь, я на колени встану? — мой голос дрожал, — Я больше никогда не буду с тобой разговаривать и никогда не буду трогать тебя, только не уходи. Не уходи вот так…

Лёха аккуратно обошел меня, взял куртку и вышел из квартиры. Сумка с вещами все еще оставалась лежать в углу. Я опустилась на пол и меня накрыла волна рыданий. В своей голове я рисовала очень страшные картины, я не видела выхода и не видела света. Надо было просто отпустить его, дать вдохнуть воздуха и немного остыть, но я держалась за него мертвой хваткой и теперь окончательно все испортила. И так все было просто паршиво, я закопала нас еще глубже.

Я не спала всю ночь, дергалась от каждого шороха, не уверена, что сегодня меня удастся загримировать, я выглядела и чувствовала себя совершенно ужасно. Когда я вышла из подъезда и увидела, что Лёха спит в припаркованной около подъезда машине, сначала от сердца отлегло, ведь он не уехал, но потом я подумала, что, скорее всего, он ждет, когда я уйду, чтобы забрать вещи. Я недолго постояла около водительской двери, посмотрела на его спящее лицо, внутри все изнывало от кровоточащей раны, я закусила губу и несколько раз негромко постучала в окно. Зуев дернулся, начал моргать, а потом разблокировал двери, он не опустил стекло, поэтому я расценила это, как приглашение внутрь.

— Можешь отвезти меня в Останкино? — я спросила негромко, — Я ужасно опаздываю…

Он только хмуро на меня посмотрел и завел машину. Я молчала минут десять, нервно всхлипывала, теребила ручку сумки, меня так колотило, что я опять была готова сорваться в истерику, поэтому я снова начала бормотать.

— Леш, прости меня, — я потянулась к нему, аккуратно опустила руку ему на голову, провела пальцами вниз к шее, но он сразу дернулся и отстранился.

Зуев тяжелым взглядом сверлил дорогу перед собой, я видела, как подрагивают его губы и внутри все снова принялось кровить, сжиматься и рассыпаться на осколки. Я предприняла еще одну попытку, едва касаясь, погладила щеку, которую вчера лупила, но Лёха опять отклонился.

— Машка, не трогай меня…

— Ты можешь мне сказать, ты уйдешь или останешься, потому что я больше не могу изводить себя своими мыслями… — я опять заплакала, тоскливо всхлипывала и не сводила с него своих виноватых, опустошенных глаз.

— Я же лошара, поэтому останусь, — ответил обреченно, после небольшой паузы.

И мне стало легче, у меня снова появилась надежда.

Лёха

Таких концертов от Машки видеть мне еще не доводилось. Полностью долбанутая на всю голову женщина! У меня было миллион эмоций по этому поводу, мне хотелось то придушить ее, то успокоить, но главными были не эмоции, а выводы, которые я сделал. Мегера все еще меня любит, я обижен на нее до глубины души и нам вообще нельзя друг с другом разговаривать. Ни о каком будущем не может идти речи, а настоящее висит на волоске, благодаря моему феноменальному терпению. Не уверен, что смогу пережить еще один такой день. Мне жалко и ее и себя. Не знаю, кого больше. Хотя, знаю, ее больше. Я привык к таким фокусам, Соколовская меня давно закалила, но все равно смертельно обидно, когда об тебя в очередной раз вытирают ноги. Прощать ее становится все сложней, если после первых разборок, ей достаточно было протянуть ладошку и я, как пес, бежал ей навстречу, виляя хвостом, то теперь я просто злюсь и складываю одну обиду на другую. Там уже целая стопка, ростом с Машку. Но даже не смотря на это, я не могу ее оставить, полноценно, не как сейчас, когда мы вроде бы разошлись, а все равно никуда друг от друга не делись. Я вот думаю, а что бы было, если бы она вчера не вылетела с истерикой и я бы отправился с вещами на выход? Как бы я возвращался? Блин, вот почему договориться с самим собой так сложно?

Весь день меня трясло, захотелось, как раньше, прийти к ней и сказать, что все будет нормально, что мы с этим справимся. Потом подумал, что мне бы тоже не помешало, чтобы мне кто-нибудь так сказал, потому что я в это уже не верю. Мне страшно от того, что никогда не знаешь, какая ссора станет последней. Вечером написал ей записку на холодильнике, попросил не общаться со мной и полностью игнорировать мое присутствие, но Машка не успела прочитать, написала мне смс, попросила воды и таблетку от головы. Пришлось нести в спальню.

— Спасибо, — прошептала Машка.

Терпеть не могу, когда она такая грустная и ранимая, абсолютно каждый раз ведусь на эту залупу!

— Посиди со мной, — говорит, как раненая, но жутко хитрожопая лань.

— Нам с тобой лучше не разговаривать, пока ты меня до греха не довела, — цежу сквозь зубы.

— Не будем разговаривать, — Машка поднимается и ползет по кровати на коленках, это очень плохой знак.