— А она ещё и с юмором. Пиздец.

Я закусила губу. Ну вот. Уже спалилась. Хотя... может, и нет. Пусть думают, что я разговариваю сама с собой. Шок, диссоциация, всё такое. Саймон же у нас начитанный — пусть подводит научную базу.

Скрипнула кровать за стеной — он, кажется, перевернулся на спину и теперь смотрел в потолок. В коридоре раздались шаги — кто-то поднимался по лестнице. Лёгкие, быстрые. Эян. Он задержался у моей двери, и я услышала, как костяшки пальцев коснулись дерева. Не стук — так, лёгкое касание.

— Эй, ангел, — его голос звучал приглушённо, но в нём уже не было той напряжённой резкости, что в переулке. Скорее — сонное любопытство. — Я тут подумал. Ты молчишь уже четыре часа. Это рекорд. Саймон у себя? А, похуй. Короче, я завтра с утра готовлю завтрак. Яйца, бекон, тосты. Кофе. Если ты не скажешь, как тебя зовут, я насыплю тебе в кофе соль вместо сахара. Это не угроза. Это обещание.

Он хмыкнул и ушёл дальше по коридору. Хлопнула дверь его комнаты.

Я продолжала сидеть. Мокрая одежда липла к телу, волосы холодными прядями падали на лицо. Полотенце, которое дал Саймон, всё ещё лежало на коленях. В комнате было тепло — старый дом хорошо держал тепло от камина, — но меня била мелкая дрожь. Не от холода. Адреналин, который держал меня на плаву последние несколько часов, начал отступать, и тело пробивало запоздалой реакцией.

Оглядела комнату. Кровать, стол, лампа, книги. На стопке — потрёпанный томик Стивена Кинга, какой-то детектив в мягкой обложке и старая книга по психологии с загнутыми уголками. «Психология девиантного поведения». Серьёзно? Кто-то из них читает учебники по психиатрии? Я подавила смешок. Саймон. Конечно, Саймон. Мозг. Об этом я уже догадалась. Он, наверное, и жертв по учебнику допрашивает.

Пора было решать, что делать дальше. Я здесь, в доме посреди леса, с тремя опасными мужчинами, которые похитили меня четыре часа назад. У меня есть комната с крючком на двери, чистая постель и обещание безопасности до утра. И я до сих пор не произнесла ни слова. Ну, почти. «И это я странная?!» не считается. Это была реплика в пустоту.

Взяла полотенце и выскользнула в коридор.

Половицы скрипели, но негромко — дом был старый и привыкший к шагам. Ванная комната оказалась в конце коридора. Внутри — чисто, но аскетично: белый кафель, старое зеркало с потёртой амальгамой, душевая кабина вместо ванны. На полке — стопка полотенец, мыло, шампунь. Даже новая зубная щётка в упаковке. Как в отеле. Только я не в отеле.

Я закрыла дверь на щеколду и включила воду.

Горячие струи ударили по плечам, и я едва не застонала от облегчения. Вода смывала холод, грязь, дождь, напряжение. Пар заполнил кабинку, и я стояла, упершись ладонями в кафель, чувствуя, как отпускает — медленно, слой за слоем. Мысли становились яснее.

Ситуация: меня похитили трое. Они опасны, но не тупы. Они явно делали это раньше. Они ждали страха, мольбы, сопротивления. А получили молчаливую куклу с ангельским лицом. Я спутала им карты. Пока это работает.

Моё молчание — оружие. Мой голос... ну, я знаю, что бывает, когда я открываю рот. Родители не зря шутят. Или не шутят. Мама говорила: «Таня, когда ты начинаешь говорить, люди устают». Папа выражался проще: «Дочь, у тебя словесный понос, честное слово. Прибить охота». Я не обижалась. Они были правы. Мои монологи могли утомить кого угодно — я перескакивала с темы на тему, сыпала ассоциациями, перебивала саму себя, и остановиться могла только тогда, когда замечала, что собеседник уже мысленно сбежал. А замечала я это поздно.

Поэтому — молчи. Молчи, Таня. Твоё молчание сейчас — единственное, что держит этих троих в растерянности. Если ты откроешь рот, ты их либо напугаешь, либо утомишь, либо разозлишь. В любом случае — это плохо кончится.

Я выключила воду и потянулась за полотенцем. Вытерлась, завернула волосы. Моя одежда — мокрая, холодная, противная — лежала на полу. Надевать это обратно? Ну уж нет. На крючке висел халат — тёмно-синий, мужской, явно чей-то из них. Я прикинула: на Хасана, наверное, в самый раз. На меня — до колена, если не ниже. Ну и отлично. Не голой же идти.

Я надела халат, затянула пояс. Пахло стиральным порошком — чем-то простым, без изысков. Рукава пришлось закатать в три слоя. Я глянула в зеркало: бледное лицо, огромные глаза, мокрые волосы, чужой халат на худых плечах. Вид — «жертва всея Руси». Самое то.

Я открыла дверь.

И тут же замерла.

В коридоре стоял Хасан.

Он явно поднимался наверх и остановился на полпути, увидев меня. В руке — пустой стакан. Виски пил, наверное. Или воду. Его глаза медленно прошли по мне — халат, мокрые волосы, босые ноги на деревянном полу. Он задержался взглядом на моих ключицах (халат сполз с плеча, а я и не заметила), потом на лице, потом снова на халате. Его кадык дёрнулся.

Он молчал. Я молчала. Воздух между нами стал плотным, как вода.

— Намылась? — его голос прозвучал ниже обычного, с хрипотцой. — Или просто грелась?

Ни злости, ни угрозы. Только усталость и что-то ещё. Любопытство, может быть. Или голод — не физический.

Я посмотрела на него непонимающе и мило похлопала ресницами. Этот приём работал безотказно — я знала это с детства. Пока я молчу, я капец какая милая и очаровательная. Ангел во плоти. Особенно в чужом халате, который висит на мне мешком.

Хасан смотрел на меня — на невинное личико, на хлопающие ресницы, на мокрые волосы, прилипшие к щекам. Он потёр лицо ладонью — широкой, грубой, с костяшками, которые явно помнили чужие челюсти. Выдохнул. То ли смех, то ли стон.

— Ты это специально, да?

Он сделал шаг вперёд. Не угрожающий — скорее, заворожённый. Его пальцы сжались на пустом стакане.

— Стоишь тут... в моём халате... смотришь как ангел, которого выгнали из рая за то, что он слишком хорошо выглядел. И молчишь. И хлопаешь глазами. Знаешь, что с такими, как ты, делают?

Он не ждал ответа. Просто смотрел. Его взгляд тяжелел с каждой секундой. В тишине коридора было слышно только дыхание — его, глубокое и медленное, и моё, лёгкое.

А потом его как прорвало.

Он двинулся на меня — не быстро, но неумолимо, как надвигающаяся гроза. Я отступала, пока спина не упёрлась в холодную стену коридора. Он упёрся ладонями в обои по обе стороны от моей головы. Ловушка. Его лицо оказалось близко — слишком близко. Я чувствовала запах виски в его дыхании, терпкий запах его кожи, видела, как бьётся жилка на его шее.

— Ты смотришь на меня своими ангельскими глазами, — его голос опустился до шёпота, низкого, вибрирующего где-то в груди. — Ты молчишь. Ты хлопаешь ресницами. И я... блять... я не знаю, хочу я тебя придушить или поцеловать. И это сводит меня с ума.

Он отстранился — ровно настолько, чтобы заглянуть в мои глаза. Его зрачки расширены, дыхание неровное. Грудь вздымается. Под тёмной футболкой перекатываются мышцы — он напряжён до предела, как натянутая струна.

А я просто смотрела. Растерянно. Невинно. С чёртовым очарованием, от которого у него, кажется, сейчас пар из ушей пойдёт.

— Окно, — вдруг сказал он сдавленно. — Ты посмотрела в окно. Что ты там увидела? Дождь? Лес? Луну? Или ты просто искала повод не смотреть на меня, пока я тут распадаюсь на атомы?

Из-за двери Эяна донёсся сонный голос:

— Хасан, если ты её там пугаешь, я тебя утром убью. Иди спать. И ей дай поспать.

Хасан даже не обернулся. Он всё ещё держал меня в плену своих рук, своего взгляда, своего дыхания. Ждал. Ждал хоть чего-то.

А я еле сдерживалась. Словесный понос — тот самый, которым я бешу даже родителей, — клокотал в горле, рвался наружу. Я хотела сказать ему: «Вообще-то, я смотрела в окно, потому что там дождь, а я люблю дождь, особенно когда он стучит по стеклу, это напоминает мне о доме, ну, не об этом доме, о нормальном доме, где нет трёх похитителей, которые прижимают меня к стене, — кстати, а ты знаешь, что у тебя очень красивые глаза? Тёмные, почти чёрные, как кофе без молока, — я люблю кофе с молоком, но без сахара, сахар портит вкус...»