— Меня зовут Анна Шульц, — вырвалось у меня наобум.　

— Как, как?! — возмутился один из полицейских, который привел меня. — Песла называла другое имя!　

— Нет, что вы, Песла перепутала.　

— Скажи, а в каком году ты родилась? — продолжал шуцман допрос.　

— Не помню, кажется, в 1905.　

— И где ты родилась?　

— Я жила в Гулбене и в других разных местах.　

— Я спрашиваю тебя, где ты родилась, а не где жила, — терпеливо допытывался он. 　

— Не знаю, родители мне об этом не говорили.　

— Иди выспись, ложись вон на тех стульях, — сказал он мне, прекращая допрос.　

«И то счастье, — думаю, отходя от стола, — что проживу хоть эту ночь». Готовлюсь ко сну, расставляю стулья. Конечно, мне не спится.　

Тем временем шуцман, который меня допрашивал, принялся по телефону наводить справки. Он звонил в одно место, в другое, просил сведения об Анне Шульц. И вот он подзывает меня снова к столу и спрашивает:　

— Послушай, может быть, ты родилась в Дзербене?　

— Конечно, в Дзербене, именно там я и родилась. Теперь я вспомнила! — ухватилась я за этот спасительный шанс.　

— Почему у тебя нет документов? — шуцмана все-таки не оставляют сомнения.　

— Я их потеряла.　

— Как же ты живешь без карточек?　

— Я совсем больная и ничего не могу есть, все что ем, я немедленно вырываю.　

— Присядь сюда, — сказал он.　

— Возьми вот поешь бутерброд с сыром, — предложил он и развернул завернутый в бумагу пакет. Затем он снова обратился ко мне:　

— Пойди завтра с самого утра в префектуру и выправь себе паспорт.　

— Куда же мне идти брать паспорт?　

— Я же сказал — в префектуру.　

— А где находится префектура?　

Я все в своей роли.　

Он достает листок белой бумаги, пишет адрес, рисует, как мне туда добраться и поучает:　

— Когда ты придешь туда завтра, скажи им, что ты Анна Шульц из Дзербене и потеряла паспорт, они тебе выдадут новый, а теперь иди домой.　

Я не верю своим ушам, голова не в состоянии осмыслить это чудо.　

Я побежала ни жива ни мертва к Песле. Она в постели, в той же молитвенной позе, лицо красное, заплывшее от слез, губы что-то бормочут.　

Когда я зашла, она слегка повернула в мою сторону голову, и я припала к ней, целую и плачу. Я снова воскресла из мертвых. Песла меня успокаивает:　

— Я знала, что ты вернешься, потому что я так много плакала и просила Бога за тебя и за себя, что Он не мог не услышать, — видишь, вот, и пришла. Я и вправду начинаю верить ее молитвам и причитаниям. Может быть, это и есть истинная вера? Мы обе становимся на колени и отрешенно предаемся молитве, благодарим Бога за Его непостижимые чудеса.　

Завтра с утра мне нужно покинуть Песлу. Но куда идти? Я долго размышляю и решаю пойти к мадам Шейнк. Она же два дня тому назад приглашала меня стирать белье.　

Правда, там тоже небезопасно, но у Песлы более нельзя оставаться ни дня, могут прийти и проверить. Я думаю, что это донесли дворник и домоуправ, разнюхав, что Песла прячет подозрительную женщину.　

Наутро мы стали прощаться. Песла выискивает какой-то псалом, который предусмотрен, как она уверяет, именно для такого случая.　

Мы поем и отчаянно просим Бога помочь нам, ниспослать милосердие.

Госпожа Шейнк бездетна, она с мужем живет недалеко от Песлы, по улице Лаймдотас, на первом этаже красивого двухэтажного особняка.　

Приближаюсь к ее дому. Стучу в дверь. Выходит фрау Шейнк, впускает меня. Обнимаю ее, целую и, заливаясь слезами, рассказываю, какие чудеса со мной приключились в последний день. Она ведет меня в какую-то комнатку и велит раздеваться. Она становится на колени, складывает ладони, молится и велит мне следовать ее примеру, повторяя слова и мелодию псалма. Закончив молебен, мадам Шейнк со страхом в голосе обращается ко мне:　

— Куда бы мне тебя спрятать, чтоб и мой муж об этом не знал? А может, сказать ему, что я взяла женщину из деревни помогать по дому? Или лучше скажу, что это только на сегодня? Ну как ты думаешь?　

Она не знает, что делать, мечется, ждет моего совета.　

— Какую работу в доме ты могла бы делать? — спрашивает мадам Шейнк. Она на грани отчаяния.　

— Я выполняю любую работу, я могу также шить.　

— Это хорошо, что ты все умеешь делать, но главное — ты должна понравиться моему мужу, тогда мы все уладим.　

Под вечер она велела мне выкупаться в ванне: она боится вшей. И вот впервые за эти долгие страшные месяцы я приняла ванну. Раздевшись, я только теперь разглядела себя: я была худой, как скелет, обтянутый дряблой кожей, — старуха лет под девяносто.　

Ночевать мадам Шейнк отправила меня в погреб, чтобы муж думал, что я ушла.

Назавтра хозяйка нарядила меня в белый чепчик, белый передник и усадила за швейную машину строчить мужу белье, рубашки. В работе проходит час за часом.　

Неожиданно входит сосед-эсэсовец и спрашивает мадам Шейнк, дома ли ее муж. Я не обращаю внимания и продолжаю работать, хоть от страха сжимаюсь в комок, меня лихорадит, не слушаются руки.　

— Он будет только после обеда, — любезно отвечает она. — Я передам мужу, что вы интересовались им, он зайдет к вам.　

— Благодарю вас, мадам.　

Эсэсовец щелкнул каблуками и вышел.　

— Твое счастье, что ты не обернулась, — возбужденно заговорила Шейнк. — Это тот самый офицер СС, который учит всех своих знакомых, как по специфическому выражению глаз безошибочно опознать еврея.　

— Скажите, пожалуйста, зачем же вы посадили меня в передней, где любой, кто зайдет к вам, сразу увидит меня? — спрашиваю ее.　

— На виду — это не так подозрительно, — возражает мадам Шейнк. — Хуже, если заметят, что я скрываю тебя где-нибудь в отдаленных комнатах.　

Три ночи я провела в подвале. Больше она скрывать меня от мужа не могла и, наконец, открыла ему всю мою историю.　

Господин Шейнк работал в городе в какой-то конторе, он не адвентист и не фашист, но со своими соседями-эсэсовцами в очень хороших, почти приятельских отношениях, правда, не принимает участия в их делах и пирушках.　

Сперва он был настроен недоброжелательно, сдержанно-подозрительно. Но присмотревшись, как я усердно работаю: шью, стираю белье, убираю до блеска квартиру — и все это бесплатно, — господин Шейнк приходит к выводу, что в погребе для меня не место. Он распорядился, чтоб жена нашла мне место где-нибудь в квартире.　

Мои хозяева живут очень богато. Их квартира состоит из трех больших, шикарно меблированных комнат, просторной веранды, обширной кухни, девичьей и разных кладовок и коридорчиков, предусмотренных для всевозможных удобств.　

Столовая и спальня обставлены гарнитурами роскошной мебели.　

Позже я узнала, что эти комплекты мебели оставила им одна еврейская семья, их всех уже давно расстреляли, и Шейнк без страха владеет этим богатством.　

Однажды утром, бледная и расстроенная, из спальни выходит фрау Шейнк и говорит мне, что, к сожалению, больше держать меня не может. Ее муж по ночам не спит, он боится, чтобы кто-нибудь не узнал обо мне. Из-за меня они теперь вынуждены держать дверь на замке, а это может показаться соседям подозрительным, никогда прежде у них этого не было.　

Фрау Шейнк все же обещает устроить меня где-нибудь у знакомых и уезжает в тот же день куда-то за Двину. Однако возвращается она ни с чем. Никто из ее знакомых не соглашается идти на риск. Мы думаем вместе, как поступить, куда бы податься. На другой день она опять уезжает, на этот раз к другим знакомым, но результат все тот же.　

Наступило воскресенье, уже ровно неделя, как я живу в доме Шейнк. Стучат в дверь. К мадам Шейнк приехала гостья. Входит симпатичная стройная цветущая немка. Говорит она быстро, задористо, немецкой скороговоркой, от нее так и веет молодостью и энергией. Мадам Шейнк очень рада ее приезду. Они большие друзья и давно не виделись.　

Хозяйка знакомит меня с гостьей, она из деревни. Неожиданно мадам Шейнк выкладывает ей все обо мне. Молодая немка осматривает меня скептически, удивленно, пожалуй, сомневаясь в правдивости ее рассказа. Она никак не реагирует на него. Я начинаю первой: