Я собираю заледенелые комья и выбираю из навоза стружки, щепки. С трудом набрали немного «топлива», теперь можно начать лечение: топить печку, греть воду.　

Я ложусь на стулья и прижимаюсь к горячим бутылкам. Мокрые занавоженные стружки с трудом разгораются, тлеют, чадят, дым заполняет всю комнату. Но бутылки греют мои больные, насквозь промерзшие внутренности, и я постепенно погружаюсь в приятное глубокое забытье.　

Мне снится, что я кому-то гадаю и меня душат (должно быть, я угорела). Я силюсь проснуться, но не могу поднять головы. Мне кажется, что засыпаю вечным сном. Так я проспала двенадцать суток.　

Песла думала, что я умерла. Когда я очнулась, то была вконец разбитой и обессиленной, хотелось только лежать и не двигаться. Я лежу на голых жестких стульях, но мне чудится, что нежусь в пуховых перинах, а книга под головой гораздо мягче моей довоенной подушки. Мне так хорошо, что, не вставая, я лежала бы до самого освобождения, которое, мне кажется, вот-вот должно наступить.　

Но нужно подниматься. Я перекатываюсь на бок, соскальзываю со стула и, как пьяная, держась руками за стулья, чтобы не упасть, подхожу к Песле. Она тоже не то спит, не то дремлет — другого занятия у нее нет. В доме пусто, есть нечего. Продукты уже кончились и мои, и по ее карточкам — в этот месяц она уже выбрала всю норму.　

— Моя доченька, — лепечет Песла, — стань на колени и попроси Господа, чтобы Он дал тебе сил и удачи пойти в деревню к добрым людям за продуктами.　

— Но у меня совершенно нет сил, — отвечаю я ей, — мне же нужно сперва подкрепиться, иначе ведь мне не дойти. Песла размышляет:　

— Знаешь что, зайди в комнату, посмотри в буфете, мне кажется, там рассыпана мука, попробуй собери ее и свари кашу.　

Я плетусь к буфету. Здесь в самом деле лежит ссохшаяся, перемешавшаяся с мышиным пометом мука. Я соскребла ее　ножом, прочистила и сварила какое-то варево, напоминающее кашу. Мы с Песлой принялись есть. Впервые после двенадцати дней поста я коснулась пищи.　

— Теперь, с Божьей помощью, ты можешь идти, — сказала мне Песла, когда мы поели.　

Я собираюсь в дорогу и ухожу. Стоит сильный мороз, от слабости у меня подкашиваются ноги, двигаюсь медленно, короткими шажками, в голове туман. Иду долго. Вот и большая Московская улица. Ноги уже привыкли к движению, становится как будто легче.　

За городом в открытом поле разыгрался настоящий буран. Меня бросает из стороны в сторону. Стужа пронизывает насквозь. Я до сих пор не понимаю, как мне в тот раз удалось добраться к Берзиньшам через открытое заснеженное поле по бездорожью.　

Берзиньши были искренне рады тому, что я, наконец, нашла себе пристанище.　

У них я отогрелась и пришла в себя. Они накормили меня досыта, наполнили корзинку продуктами для нас с Песлой. Становилось темно, вьюга все не стихала. Я решила рискнуть и поехать поездом. Ближайшая станция Шкиротава. Прихожу туда. Поезд на Ригу будет скоро.　

Тьма кромешная, разглядеть лицо человека нельзя.　

Я сажусь в вагон и, как барыня, приезжаю в Ригу. Соседи-пассажиры ко мне любезны. Какой-то мужчина помогает мне сойти на перроне в Риге и даже предлагает помочь отнести корзинку. Должно быть, сочувствие вызывает мой маскарад. Мне трудно сейчас представить себя горбатой, в длинном деревенском пальто, до глаз закутанной в грубый шерстяной платок, но иначе как «бабушка» меня тогда не называли.　

К Песле я явилась с гордым чувством совершенного подвига и раскрыла перед ней корзинку. От радости она не знала, что со мной делать. Это чудо! Конечно, это от Бога, а я исполняю Его волю. Так думает Песла, уверенная, что ее окружают святые.　

Сперва, конечно, Бог, потом я. Она очень горда мною — ее дочерью.　

Идут дни. К Песле приходят судачить какие-то бабы. Я прислушиваюсь за стеной большой комнаты. Раз Песла расхвасталась перед одной, что Бог прислал ей в подарок на редкость удачную дочурку, прилежную, никогда прежде у нее такой в доме не было. Под старость лет она счастлива. И в таком духе она еще долго продолжала осыпать меня комплиментами. А у меня темнело в глазах и бросало в жар от ее слов, добром это не кончится, дождемся беды.　

Еще несколько раз мне приходилось ходить в деревню за продуктами. Моим друзьям самим жилось нелегко, семья была большая, естественно, я не могла постоянно к ним обращаться. Нужно было искать другие места.　

Раз мне удалось на одном хуторе купить немного картофеля, моркови и творогу. Лицо хозяина мне показалось знакомым. Разговорившись, я узнала, что это латыш Шустерман. Он тоже узнал меня. Я рассказала ему о себе, а Шустерман рассказал, что сам видел, как немцы привезли на станцию Румбула большой товарный состав с евреями. Многие уже замерзли в пути, их грузили на грузовые машины.　

— Я никогда не забуду, — продолжал Шустерман, — как немец вырвал съежившегося, уже закоченевшего ребенка из рук еще живой матери и сорвал с него шубу. Некоторые еще подавали признаки жизни. Их бросали вместе с трупами и закапывали живьем в одной общей большой яме.　

Это был транспорт с женщинами и детьми, доставленный на уничтожение в Латвию из Германии.　

С тяжелым чувством прощаюсь я с Шустерманом и снова возвращаюсь к Песле.　

Наступает суббота. Песла говорит, что надо молиться Богу, а Он ниспошлет нам чудо и избавление.　

Проведать Песлу приходит какая-то дама. Я не выхожу из комнаты, жду, когда она уйдет. Неожиданно Песла входит с ней ко мне и знакомит нас. Песла рассказывает гостье, как я спаслась и как очутилась у нее. Женщина обнимает меня, целует, мы обе плачем, а потом вместе становимся на колени и славим Господа за Его деяния и чудеса.　

Дама эта — госпожа Шейнк, миловидная немка, аккуратно и со вкусом одетая. На вид ей лет сорок.　

— Если ты хочешь, — обращается ко мне после молитвы мадам Шейнк, — то можешь иногда прийти ко мне постирать для нас белье, но, разумеется, будь осторожна, так как в нашем доме на втором этаже живут офицеры СС и штабные.　

Она доверительно рассказывает, что помогает продуктами двум евреям — отцу и сыну. Они, конечно, платят ей драгоценностями. Но главное, они просили найти им убежище. Они обещают ей большую сумму. Мадам Шейнк рассчитывала на квартиру Песлы, но сейчас из-за меня это, понятно, исключается.　

Мадам Шейнк соглашается с Песлой, что все это предначертано свыше, такова Божья воля. Мы на прощание целуемся, и, растроганная до слез, госпожа уходит.　

Прошло два дня. В понедельник поздно вечером в нашу дверь громко застучали. Два грубых мужских голоса угрожали:　

— Открывайте, где ваша птица, которую прячете?! Я оцепенела от страха и спряталась в комнате.　

— Не знаю, может, она куда вышла, — ответила Песла испуганно и впустила их.　

В доме тьма, ни лампы, ни электричества. Они начали искать сперва в коридоре, зажигая спички, а затем двинулись в кухню и комнату, шаря по всем углам, под кроватью, за шкафом, пока не обнаружили за дверью меня.　

— За нами! — приказали мне полицаи и потащили к дверям. Песла закатила глаза и осталась лежать в постели. Заломив руки, она с плачем взывала к небу.　

Два шуцмана ведут меня по улице.　

— Вот меня снова ведут на казнь, — думаю я, и все во мне холодеет от ужаса, подкашиваются ноги.　

Меня привели в полицейский участок. Там сидело несколько фашистов. Помещение было довольно большое. Стоял длинный стол, стулья, топилась высокая круглая железная печь. Им прямо-таки уютно, тепло, горит яркий свет, на столе телефон. Один шуцман стоит и чистит свою винтовку.　

«Это для меня», — думаю я.　

Сидящий за столом полицейский подзывает меня:　

— Кто ты такая и как тебя зовут?　

— Кто я? Женщина, конечно, — отвечаю я, прикидываясь дурочкой.　

— Расстегни пальто! — приказывает он. Расстегиваю пальто. Должно быть, я была очень худой, истощенной и ободранной, и все это так «шло» к моим глупым ответам, так вязалось с моей ролью темной деревенской дурочки, что они, кажется, начинали мне верить.