Шмуэль Мордух Минц. 1925 г.
Даже на Старом кладбище[51] на Московском форштадте[52], где уже в течение последних десяти лет не хоронили никого, местные инквизиторы уничтожили все постройки, загнав в них перед взрывом десятки несчастных людей.
Руины молельни на Старом еврейском кладбище в Риге, сожженной 4 июля 1941 года. Впоследствии были снесены. 40-е гг.
В пожарищах тех дней погибли многие видные люди, которых случайно схватили на окрестных улицах у горящих зданий синагог. В те дни сожгли Сарру Рашину, известную в Европе скрипачку рижанку[53].
Сарра Рашина. 30-е гг.
Ужас охватил меня, когда я слушала о чудовищных злодеяниях по отношению к нашему несчастному народу. Мой ум не вмещал рассказанного, никакая фантазия не могла нарисовать то, что пришлось пережить людям перед кошмарной смертью, понять боль и муки близких, родных, видевших все это. Но, как видно, страдания и пытки безмерны и безбрежны.
Чудовищной была судьба евреев и в провинции. Известия о городках и местечках еще были обрывочны и случайны, но уже было ясно, что еврейское население там полностью уничтожили во время массовых казней, совершенных местными фашистами под началом эсэсовских хозяев. Лишь в таких крупных городах, как Либава[54], Двинск[55], уцелело еще какое-то количество евреев. Некоторые знакомые латыши рассказывали, что при въезде в Тукумс, Елгаву, Бауск и другие небольшие города уже вывешены плакаты с надписью «Юденрайн»[56], что значит: в них более нет ни одного еврея[57].
Уже с первых дней оккупации между евреями и окружающим миром пролегла невидимая стена отчуждения и изоляции. Евреям было запрещено покидать места жительства, а латыши, как правило, избегали с ними общаться, большей частью вообще ничего не рассказывали, быть может, многие из них стыдились говорить о злодеяниях своих соплеменников. Узнать, что происходит даже вблизи Риги, не говоря уже об отдаленной провинции, было крайне трудно. Некоторые евреи, привезенные с принудительных работ из других мест Латвии, знали, что происходило в малых городах и деревнях, но предпочитали отмалчиваться — то ли потому что не хотели распространять траурные вести, какими была полна и сама Рига, то ли просто не желая вызывать бессмысленную панику и тревогу.
Слушая страшные рассказы, я задавала сама себе вопрос: почему убили всех евреев в провинции, а в Риге уничтожили лишь часть? В чем преимущество рижских евреев по сравнению с их братьями из других мест? Быть может, те пали жертвой той погромной волны, которая унесла и несколько тысяч евреев-рижан в первые дни июля? Или… страшно подумать! Боже мой, неужели нас ждет их ужасная судьба?
Неужели нет выхода, нет спасения?..
ГЕТТО
В начале августа на мрачном рижском небе блеснул для евреев лучик надежды. Из Центральной тюрьмы освободили несколько десятков врачей и ремесленников, которых арестовали сразу же с приходом немцев. Хотелось верить, что и тысячи других узников еще живы и вернутся домой.
Но рассказы этих немногих уцелевших и освобожденных из тюрьмы не оставляли места надеждам. Большими группами арестованных непрерывным потоком в течение многих дней куда-то увозили из Центральной тюрьмы, и никто не вернулся. Об их судьбе впоследствии поведали местные жители района Бикерниеки, рассказавшие, что в течение всего июля мимо них везли людей на грузовых машинах, а из соседнего леса непрерывно доносилась ружейная пальба. Назад машины возвращались пустыми. После этого никто больше не сомневался, что именно там, в Бикерниекском лесу[58], фашисты убивали этих людей.
Мемориал в Бикерниекском лесу
Но что могло значить освобождение группы портных, сапожников и других? Допустим, они нужны немцам для воинских мастерских. Ну, а врачи? Ведь евреям-врачам запрещено лечить «арийцев», точно так же, как и врачи «арийцы» не вправе оказывать медицинскую помощь евреям.
Мы строим всевозможные догадки. Видимо, боясь вспышек эпидемий среди еврейского населения, лишенного доступа к больницам и поликлиникам, фашисты разрешили организовать специально для евреев небольшую амбулаторию далеко на Московской улице, на углу с Ливанской. И, вероятно, для работы в этой амбулатории освободили из тюрьмы нескольких врачей.
Все мероприятия по изоляции евреев от «арийского» мира немцы осуществляли через так называемый «Еврейский комитет» — «юденрат»[59], якобы созданный ими для осуществления самоуправления. Некоторые члены «юденрата» пытались кое-что сделать для облегчения участи терроризируемых евреев, обращаясь в какие-то немецкие инстанции. Но вскоре выяснилось, что вся эта затея с «комитетом» — сплошная фикция для надувательства и более организованной расправы с обреченными жертвами.
На другой день я снова решила пойти к себе на квартиру. По дороге вижу евреев. Они с желтыми шестиконечными звездами на груди и спине. Мне странно видеть пешеходов, шагающих по мостовой и избегающих тротуаров[60]. Я же по привычке иду по тротуару. Меня останавливает пожилой еврей и наставительно поясняет:
— Должно быть, вы приезжая и еще не знаете, что нам, евреям, уже давно запрещено под страхом строгой кары пользоваться тротуаром. Берегитесь, могут заметить и донести.
Я сошла с тротуара, внимательно наблюдаю картину. Евреи ходят по мостовой, вернее, по обочине, совсем рядом с тротуаром, чтоб не попасть под колеса автомашин, не угодить под копыта лошадей.
В глазах «арийцев» такое унижение, видимо, должно служить иллюстрацией превращения «неполноценной расы» в мире «новой Европы» в скот.
Вытянувшись вереницей, будто гуси, евреи, помеченные желтым пятном, словно прилипшим осенним листом, шагают отдельно. Впервые увидев это гусиное шествие, я невольно улыбаюсь, хоть положение это глубоко трагично.
Я подошла к своим дверям. Прислушалась. Тихо. Позвонила. Вышла управляющая. Согласно приказу Свипсте, фрейлейн Крисон, нехотя, скрепя сердце, но все же возвращает мне ключ и убирается.
Я начала осматривать вещи, пытаясь понять, что могло случиться с сестрами. Но обследование не принесло мне утешения. Напротив, по комнатам разбросаны такие вещи, что, по моим предположениям, в дорогу они бы их непременно должны были взять.
В моей комнате царит полный беспорядок, повсюду хлам и всякое барахло, стоит грязь и вонь. Лучшие вещи разграблены.
Мне страшно оставаться здесь надолго. Я думаю, к кому бы пойти из моих хороших знакомых латышей и предложить им получить мое «наследство». Останавливаюсь на Межулис — это моя хорошая знакомая, довоенная заказчица. Пошла туда. Она живет за Двиной. Мы тепло поздоровались, и я поведала ей о своих страшных переживаниях. Я предложила ей пойти взять себе кой-какие мои вещи и отрезы у Крисон, явившись к ней в качестве моей заказчицы, которая пришла за своим материалом. Уяснив приметы каждой вещи, цвета и типы тканей, Межулис направилась к управляющей и получила от нее все, что просила.
