Страницы из рукописи воспоминаний Фриды Михельсон «Я пережила Румбулу» (Музей «Евреи в Латвии»)　

Через два дня, 24 июня после полудня, над городом появилась эскадрилья немецких бомбардировщиков, примерно 30 самолетов. Глухо разорвались где-то вдалеке первые бомбы. По самолетам грянули залпы зениток, но безуспешно — ни один не загорелся. Не переставая выли сирены, голос по радио монотонно твердил: «Воздушная тревога! Воздушная тревога!»　

Постучал дворник: жильцам приказано спуститься в подвал. Пришлось подчиниться, мы спустились вниз.　

— Но что же это за убежище? — думаю я. — Упади на наш дом хоть одна бомба, всех нас тут засыплет, как в яме…

На другой день мать решила вернуться к себе домой, в Ливаны. С тяжелым чувством мы провожали ее; кто знает, свидимся ли снова, когда и где, если земля полыхает под ногами.　

Мой брат Шолом, коммунист, бывший подпольщик, ушел добровольцем в Красную армию. Я решила уехать на некоторое время к нашим родственникам в Варакляны¹ (Я была убеждена, что наша Красная армия настолько сильна, что наверняка и скоро расправится с врагом). Мои сестры Сарра и Нехама, напротив, договорились оставаться на месте, в Риге. На прощанье я все же убеждаю их, если фронт приблизится, немедленно оставить Ригу и пуститься в Россию.

Я прибыла в Варакляны к нашим родственникам Тальвинским. Они были мне рады, но радость эта была мимолетной: и над Вараклянами появились гитлеровские бомбардировщики.　

Прошло еще несколько тревожных дней. По главной дороге теперь массами без конца идут на восток красноармейцы. А вместе с ними множество грузовых машин, битком набитых беженцами: женщинами, детьми, мужчинами. Все бегут. Несется беспрерывный людской поток.　

Я спрашиваю у некоторых, откуда и куда они едут. Никто ничего толком не говорит, все уклоняются от прямого ответа.　

Вскоре на шоссе становится тише, редеют толпы. Как-то днем вижу: еле бредет по дороге красноармеец, измученный, согнутый, волочит винтовку. Чуть дальше движется еще несколько таких же изможденных солдат. Ясно, что фронт близко, они — последние. Приближаются немцы. Рождается тревога, возникает паника. Отсюда надо бежать, надо спасаться. Все собирают вещи. Кое-кто уже уезжает. Но все это происходит как-то странно секретно. Никто ни с кем не делится.　

И моя тетушка Тальвинская, охваченная общим настроением, тоже собирает вещи. Ее сын приводит лошадь, запрягает телегу и складывает разный скарб.　

Я сажусь в телегу и жду остальных. Моя тетушка все не может оторваться от знакомых, те отговаривают ее:　

— Мы старые люди, куда нам ехать? И она колеблется. А в этот момент к нам подходит какая-то еврейская девушка и говорит, что ехала поездом и была уже у границы под Зилупе[24], но через границу никого не пропустили, никому из большой массы беженцев не разрешили уехать в Россию[25]. Вот она и вернулась в Варакляны. Мы не знаем, что делать.

Рынок в Вараклянах. 20-е гг.

Еврейская школа в Вараклянах (здание сожжено во время войны). 30-е гг.

Проходит час, два… Узнаём, что на лошадях уже вообще невозможно уехать, все дороги обстреливаются местными фашистами и диверсантами[26]. Значит, нужно остаться и довериться судьбе. Мои родственники решают ехать в деревню к знакомым крестьянам и там переждать, пока не стихнет стрельба.　

Деревня примерно в трех километрах от Вараклян. Мы едем туда на своей лошади.　

Вот и деревня.　

Уже вечер. Знакомый крестьянин ведет нас в комнату, устраивает　

на ночлег. На другой день поутру мы выходим из дому оглядеться, выяснить, что творится вокруг. Из соседнего леса выходит молодой краснолицый мужчина лет двадцати, здоровяк, заросший, обутый в лапти. Не глядя на нас, он направляется прямо к нашему хозяину. Они отходят в сторонку и шепчутся, а затем хозяин подходит к нам и говорит:　

— Вы можете вернуться в город, там уже тихо, и никто вас не тронет.　

Нам этот парень кажется подозрительным, и мы не знаем, стоит ли ехать. Тогда хозяин обещает, что сам пойдет в город выяснить обстановку. Через несколько часов он возвращается и говорит, что в городе спокойно, советует нам ехать, не задерживаясь.　

Напоследок хозяин накормил нас, моя тетя его благодарит, щедро расплачивается, и мы возвращаемся к Варакляны. Там действительно тихо, мирно, все улеглось.　

Я пошла по городу проведать других моих родственников и знакомых. Большинство из них еще в укрытиях.　

Один из моих двоюродных братьев — Гутман со своей семьей все же эвакуировался, об остальных рассказывают, что они разбежались — кто в окрестные деревни, кто прячется в подвалах. Но в основном никто ничего не знает о других, каждый сам по себе.　

На следующий день в городе появляются первые немцы. Говорят, что это десантники-парашютисты. Они начинают хозяйничать в городе. Прежде всего они пускаются по еврейским домам, требуя продукты: яйца, масло, молоко и пр.　

К колодцу через дорогу напротив нашего дома подошел напиться немец-солдат, но, прежде чем зачерпнуть воды, он подозвал нас и предупредил:

— Если вода отравлена и пострадает хоть один немец, то будут уничтожены сотни евреев.　

На другое утро я направилась к своим дальним родственникам, жившим недалеко за городом. У них была дочка лет шестнадцати. Мы с ней расположились на полянке возле дома. Вскоре появился полупьяный немец с красным испитым бандитским лицом. Моя подружка бледнеет от страха, прижимается ко мне, прячет лицо за мое плечо.　

Немец подходит ближе и спрашивает, являемся ли мы “zum haben”, т. е. «постельными». Бедняжку девушку лихорадит еще сильней, но я держусь спокойно и хладнокровно отвечаю ему:　

— Пойдите вот туда, в тот дом, я знаю, там много женщин, они вам понравятся, уверяю вас, вы получите большое удовольствие. Они вам бросятся сразу на шею, — и рукой указываю ему на высокий дом.　

Немец, с трудом держа равновесие, грозит рассчитаться со мной, если я его обманула. Все же он уходит вперед.　

Мы вдвоем стремглав бежим домой и прячемся на чердаке, глядим на улицу сквозь щели досок, ждем, что будет дальше. Немец действительно зашел в указанный дом, но вскоре вышел, стреляя из пистолета в воздух. Он ищет нас, расспрашивает прохожих, куда мы делись. Нас обеих от страха лихорадит. Мы приходим в себя лишь после того, как убеждаемся, что немец, прекратив, наконец, поиски, убрался восвояси.　

Позже в тот же день мы видим другое: местный латыш показывает какому-то немцу-начальнику, где спрятались советские солдаты. Он направляет немца в сторону большого ржаного поля.　

Немного погодя появляются несколько вооруженных немцев. Они уходят в сторону поля и вскоре приводят под конвоем целую группу раненых и изможденных военнопленных.　

Такие сцены повторяются и на следующий день. Пленных гонят группу за группой. Мы провожаем их с болью в душе, не отрывая взглядов от обреченных. Не оставляет мысль, что нас ждет та же судьба.　

Советские военнопленные на улицах Риги. Июль 1941 г. Фото из газеты «Тевия».

Спустя несколько дней было объявлено, что евреи не имеют более права общаться с неевреями, например лечиться у нееврейских врачей, пользоваться услугами «арийцев», стоять вместе в очередях и т. д. Отныне евреи могут закупать продукты лишь в специально отведенном для них магазине на базарной площади.