Через несколько километров мы добрались к небольшому поселку, утопающему в дремучем лесу. Здесь нам на сутки приходится прервать наш путь — началась беспрерывная бомбежка и артиллерийский обстрел. Снаряды рвутся со всех сторон, свистят над головами. Словно семена из дырявых мешков, посыпались с самолетов бомбы. Стоит грохот и треск, бушуют вспышки огня.　

Мне весело от этой музыки, канонады и жаркого зрелища, хоть все лежим пластом на земле.　

Но вот бомбежка стихает, самолеты удаляются. Неожиданно появляются немцы. Увидев нас, они кричат, чтоб беженцам немедленно собраться в одно место и идти к Двине — сейчас подадут пароход для эвакуации в Германию.　

Мы с Юркевичами держимся вместе, они ищут во мне поддержки, все еще не подозревая, что я еврейка.　

Немцы здесь наводнили все, солдаты выглядывают из засад в лесу.　

Как бы мне избежать этой заварухи с Германией, а тут еще корова. Опять начинается пальба. Сущий ад. Завизжали снаряды и посыпались бомбы. Я схватила за цепь корову и побежала с ней изо всех сил назад к Вилюмсонам. Над головой проносится град смерти, мне кажется, что красные простреливают каждый метр. Я примчалась к хлеву и привязала корову. В доме никого. Вилюмсоны в бункере. Я спустилась к ним и предупредила, чтоб береглись и не показывались из ямы — немцы всех встречных угоняют на пароходы. Пробыв с ними недолго, я побежала к Юркевичам назад, но на этот раз с другой стороны деревни. Пришла в самый раз. Немцев не стало. Юркевичи мне говорят, что после этой бомбежки немцы отступили и больше не возвращались.　

Мы перебрались еще глубже в лес и, расположившись на поляне, приступили к рытью землянок. Работали до изнеможения, копали ямы, пилили и таскали бревна для стен и покрытия. Через день убежища были готовы. Коровы, лошади, овцы были на привязи и паслись тут же в лесу.　

Во всей этой суматохе и неразберихе я чувствовала себя на седьмом небе, как накануне большого праздника — освобождение на носу. Но вот — снова сильная бомбежка. Мужики и женщины бросаются на землю, плачут, трясутся от страха, я тоже ложусь вместе со всеми, но на душе у меня весело и легко. Я лежу и утешаю Юркевичей:　

— Не бойтесь, вот увидите, здесь не упадет ни одна бомба, вы думаете, красные не видят, что здесь нет войск, отсюда же никто не стреляет.　

Бомбежка удаляется. Снова спокойно. Мои соседи удивляются, откуда у меня столько смелости и уверенности, и вообще, почему я сияю от радости. Но это моя тайна: пока еще они не должны ее знать.　

Днем я помогаю хозяйкам доить коров, мы пьем молоко, но его слишком много, некуда деть, молоко выливают целыми ведрами.　

Вдали доносится стрельба, но она уже не так пугает, люди свыкаются. Так проходит несколько дней.　

Фрида Фрид после освобождения. 1944 г.

Неожиданно за лесом прекратилась и эта отдаленная перестрелка, стало совершенно тихо. Эта тишина как-то даже показалась непривычной для слуха.　

Мы долго вслушиваемся, пытаясь уловить хоть какой-нибудь звук фронтовой полосы, но тишина не нарушается.　

Жена Юркевича решила выйти из лесу, посмотреть, в чем дело, женщине не так опасно показаться. Минут через десять она возвращается, бежит и в возбуждении зовет:　

— Послушайте, вставайте, идут красноармейцы!　

Меня это известие обожгло словно пламенем. Я, как безумная, бросилась сломя голову им навстречу и закричала во всю глотку на весь лес:　

— Ура! Ура! Наши! Наверное, я была в тот момент и впрямь ненормальной. Ошарашенные моим внезапным превращением, мужики смотрели на меня не то с удивлением,　не то с испугом, полагая, что я засланная коммунистка.　

Вдали двигались красные части. Я побежала к Вилюмсонам. Они еще были в бункере.　

— Выходите! Выходите! — встретила я их громким криком и бросилась их целовать, мы захлебывались от слез радости.　

Немного успокоившись, мы вышли и подошли к дому. На поле возле дома лежит убитый красноармеец. Здесь был тяжелый бой. Изба насквозь изрешечена пулями и осколками, хлев разворочен, крыша сорвана, но корова, к удивлению, уцелела.　

Вскоре у дома появляется группа советских солдат. Я выбегаю навстречу благодарить их, расцеловать, но они злы.　

Они явились сюда арестовать старика Вилюмсона за убийство солдата. Из объяснений с солдатами я поняла, что Вилюмсонов оклеветали соседи — мол, они немцы и потому специально остались, чтобы вредить. Бедный Фердинанд Вилюмсон, с трудом передвигаясь, опираясь на свою палку, тоже вышел на шум. Один солдат пытается увести его под конвоем.　

— Не смейте трогать этих людей! — закричала я в ответ, срывая свою долголетнюю маску, сбрасывая деревенские платки. — Теперь вы видите, кто я?　Я — еврейка и только благодаря этим людям спаслась, и вот я стою перед вами живая. Это они изо дня в день рисковали своей головой из-за меня!　

Красноармейцы остановились в нерешительности, все еще не веря моим словам.　

Переговорив друг с другом, они решили послать за солдатом евреем — проверить, не обманываю ли я их.　

Вокруг нас собралось много народу. Подошел воин еврей и под общее сосредоточенное внимание десятков глаз в напряженной тишине мы заговорили друг с другом на идише[96] — языке наших расстрелянных матерей, отцов, братьев, сестер… Я расплакалась. Правда была слишком очевидной. Солдаты стали жать нам руки — мне и Вилюмсонам, расспрашивать о подробностях, благодарить всю семью за героизм, обещали представить к награде.　

Весть о подвиге Вилюмсонов, спасших еврейку, мгновенно облетела всю деревню. Весь день я рассказывала солдатам о зверствах, о своих мытарствах, о героизме моих спасителей.　

К нам еще долго потом приходили разные люди, соседи и знакомые, военные из гарнизона и из Чрезвычайной комиссии по расследованию злодеяний фашистов…[97] Каждому всего не расскажешь — и тогда я решила в дальнейшем записать все по-порядку. Будут у меня дети, прочту им, когда вырастут, чтобы помнили и никогда этого не забывали.　

Так постепенно возникли эти тетради.

Фрида Михельсон. 1952 г.

Оливия скончалась у меня на руках через год после освобождения, в 1945 году. Она таяла с каждым днем от чахотки и сгорела за несколько часов в бреду, инстинктивно прижавшись щекой к моей руке. Я знаю, что у меня не будет в жизни более преданного друга, чем эта немецкая девушка с чистой верою и кристальной душой.　

Старшего брата Оливии Гейна, кашевара в немецкой воинской части, убило осколком на передовой во время отступления немцев из Латвии в 1944 году.　

Жена Гейна Эдит со своей матерью эвакуировалась в Германию. Курта угнали пароходом в сторону Пруссии, и ныне он живет в Западной Германии, а его жена Рути осталась в Риге. Впоследствии она трагически погибла при　автокатастрофе.　

Славные старички Вилюмсоны тяжело переживали гибель детей. Они оба скончались у себя на хуторе возле Катлакалнса в 1949 году.

С их уходом не осталось больше никого из этой семьи. Лишь память и вечная благодарность за жизнь живет со мной в моем сердце к этим благородным людям.　

Фрау Шейнк вместе с мужем бежали той памятной осенью 1944 года в Германию, и, я думаю, они живут там и по сей день.　

Добрая Песла долго мучилась неизлечимой болезнью. Мы ей, чем могли, помогали, лечили, но, как и Оливия, она умерла в 1945 году.　

Саша и Грета и поныне рижанки, они — мои лучшие друзья и самые желанные гости.　

Из семьи Берзиньшей в 1965 году не стало сына Альфреда и моей первой спасительницы — старушки-матери Эмилии, остальные живы. Мы с радостью с ними часто встречаемся, спаянные жестоким испытанием и четвертьвековой преданной дружбой.