Может быть, мне спрятаться у наших соседей? Через фронт мне, конечно, не пройти. Я повернула назад, побежала прочь от лесного пожара.　

Приблизившись к хутору, я замедлила шаг, внимательно наблюдая, что происходит на дворе. Меня увидела Оливия и вышла навстречу. Я ей объяснила, почему вернулась — в лесу сильный бой и пожар.　

— Это хорошо, что ты вернулась, — сказала она, — сейчас ты уже сможешь у нас остаться, войска меняются каждую минуту, скажем, что ты — соседка. Пойдем, как-нибудь выкрутимся.　

Заходить в дом я все же не рискнула, там было много штабных офицеров, руководивших отступлением, а эти подолгу не менялись.　

Я расположилась в хлеву на соломе, рядом со стойлом коровы.　

На другой день зашел осмотреть хлев какой-то военный — в поисках дезертиров. Дверь была приоткрыта, старушка, сидя на низкой скамеечке, доила корову, а я стояла рядом и мы разговаривали.　

— Кто эта женщина? — спросил он строго хозяйку, едва сунулся вовнутрь.　

— Это соседская дочка, — ответила Вилюмсон, испугавшись, и прекратила свое занятие. Она повернулась к немцу, со страхом ожидая, что будет дальше.　

Немец оглядел кучи навоза, брезгливо морщась от вони, и настрого приказал ей:　

— Чтоб сюда никого не пускать посторонних! — И тотчас вышел.　

— Слава Богу! — перекрестилась старушка. — Береги нас, Господь милосердный!　

Ее трясло от волнения.　

Подоив корову, мы вместе вышли, а чуть позже, выждав момент, она завела меня в хлев и замкнула на ключ.　

Навозу за лето скопилась огромная куча, местами она доходила до самого потолка, да и кур ночевало целое стадо.　

Мне не хватает воздуха, я задыхаюсь от смрада, обливаюсь потом. Подбираюсь к окошку, хочу глотнуть свежего воздуха, но окно, на беду, заколочено.　

— Боже мой, как мне вынести эту вонючую скотину и кур! — бормочу я в отчаянии. — Здесь просто невыносимо! Даже сама корова дышит тяжело, вздыхая по-человечески, как при угаре.　

Я еще раз взбираюсь к окошку и изо всех сил рву и гну крепления, пока, исцарапавшись, все-таки вырываю его и подставляю лицо под струю ночной прохлады и свежести.　

Наконец, наступило утро. Хозяйка открыла хлев, чтобы накормить и подоить корову. Я ей рассказала, как едва не задохнулась, что я уже готова была выпрыгнуть в окно и залезть в какой-нибудь стог на дворе.　

— Что ты, что ты! Да ты в своем уме? — ужаснулась старушка. — Солдаты спят во всех стогах и на каждом углу, даже в погребе полно битком. Сейчас нельзя выходить, подожди еще немного, они скоро уедут, эти солдаты ночуют у нас проездом.　

Старушка ушла, но, посоветовавшись с Оливией, скоро вернулась и завела меня в дом.　

Я расположилась на кровати в недостроенной комнатке, приоделась как больная и поставила возле себя табурет, заставленный пузырьками лекарств и порошками. Сижу и вяжу для Оливии джемпер.　

В соседней комнате штаб. Я вижу из окна, как поминутно к дому подъезжают на велосипедах и мотоциклах военные, они заходят в дом и докладывают что-то начальству.　

Курьеры привозят и увозят какие-то пакеты, летят приказы и депеши. Ясно одно: немцев здорово жмут на всех направлениях, они еле поспевают вывозить свои войска и вооружение.　

Оливия чувствует себя очень плохо, запущенный туберкулез зловеще, как тень, преследует ее, могильным призраком стучится кровавый кашель.　

Большей частью она проводит время со мной в каморке, лежит безмолвно в постели, подолгу уставив неподвижно в потолок свои грустные голубые глаза.　

Она с трудом дышит, каждый ее вздох сопровождается каким-то внутренним скрипом и причиняет ей сильную неутихающую боль.　

Я очень переживаю, видя эту трагедию угасающей юной жизни самого близкого мне человека, но я не в силах ничем ей помочь, ни облегчить, ни отдалить закат. Вижу, но молчу, лишь стараюсь ее приободрить, но она сама все понимает.　

В эти дни приехала нас проведать Рути: Курт беспокоится о судьбе своих близких и послал ее к нам, его самого не отпустили со службы. В округе царит растерянность, паника, гремит стрельба, земля горит у немцев под ногами. Руги приехала посоветоваться, что делать — прятаться или эвакуироваться в Германию.　

Оливия решает посвятить Рути в мою тайну, чтобы она должным образом вела себя с немцами. Она зовет ее к нам и шепотом объясняет ей, кто я, что со мной приключилось и как я к ним попала. От этих слов Руги совсем обомлела, на побелевшем лице выступила испарина, ее охватил ужас, она ни жива, ни мертва.　

— Это не так страшно, — успокаивает ее Оливия. — Война скоро кончится, — шепчет она, — не бойся, зато мы спасем Богу душу. Главное, чтоб никто из военных не заподозрил и не приставал к Анне, и ты можешь помочь нам. — Оливия уговаривает ее занять офицеров пикантными разговорами, пококетничать, чтобы отвлечь их внимание от нас и чтоб они не заходили в нашу комнатку. Оправившись от шока, Рути постепенно входит в роль, пожалуй, она делает это даже охотно, с интересом, любуясь собой. Этот спектакль, мне кажется, ей вполне импонирует.　

На другой день ко двору неожиданно подъехала новая большая партия немецких солдат. Оливия вышла им навстречу.　

Никто, кроме хозяев, не должен находиться в доме. Я спряталась под матрацем. Но тяжелый матрац всем своим весом придавил меня к полу, и так, не смея шелохнуться, я пролежала весь день. К вечеру, когда солдатня укатила, ко мне в комнатку зашла Оливия и дала сигнал выходить. Пользуясь шумом ее затяжного кашля, я выбралась, наконец, из-под массивного матраца. Мы стали перешептываться. Я корчилась от боли переполненного живота, но, чтобы выйти в туалет, надо было пройти мимо немцев через переднюю.　

— Иди смело и не бойся, там уже новые, им нет никакого дела до нас, проходи быстро и не гляди на них! — подбадривает меня Оливия и тянет к выходу.　

Съежившись, я понеслась мимо немцев на двор…　

Прошло еще два дня. Рути ко мне стала относиться гораздо лучше, возможно, она еще находится под впечатлением моего страшного рассказа. Подобно Оливии, она теперь старается во всем мне помочь и защитить.　

Жаль, что она спешит в город, мы просим ее остаться, но она отказывается. Ей необходимо вернуться, больше она не　смеет задерживаться в деревне, сейчас очень тревожно, и Курт будет волноваться. Она уезжает.　

События лихорадочно сменяются одно другим. В тот же день после полудня к нам прибежали с панической новостью Юркевичи. От смятения и страха они едва могли рассказать, в чем дело. Только что им зачитали новый приказ, что всем сельским жителям сегодня же велено покинуть свои жилища. Кто не подчинится, будет выслан в принудительном порядке в Германию. Наши тоже насмерть перепугались. Как быть?　

После всевозможных предположений, посоветовавшись, мои спасители решают остаться и спрятаться — они ничем не запятнаны перед красными. Конечно, я тоже их уговариваю никуда не уезжать.　

В конце концов они останавливаются на том, что выроют внизу в ложбине у лесочка бункер и там будут отсиживаться, пока не сменится власть. Хозяин Фердинанд Вилюмсон уверяет, что в том месте их наверняка никто не заметит.　

Юркевичи от этого плана отказываются — они не могут бросить на произвол судьбы своих коров. Вместо этого они предлагают другое: пойти в лес километра за три от шоссе и там на время скрыться. Старик Юркевич утверждает, что знает одно верное место, где они смогут спокойно расположиться, они там выроют землянку, рядом будут пастись коровы и заодно будет вдоволь молока.　

Старушке Вилюмсон тоже жалко расстаться со своей буренкой — это все их богатство. Она советует мне идти вместе с Юркевичами и захватить корову с собой.　

Юркевичи, в свою очередь, охотно соглашаются с ее предложением, они рады взять меня в компанию.　

— Вместе не так страшно, — рассуждают они, — будем друг другу помогать.　

С тем же приказом о выселении полицейские явились и к нам. На сборы даются два часа. Нужно спешить. Мы прощаемся.　

С небольшими узелками, волоча за собой на цепочках и веревках коров, мы пускаемся напрямик по полям и запутанным лесным тропкам к тайнику Юркевича.