Она пробыла со мной до темноты, рассказала о новостях, слухах, о том, с кем виделась в Риге. На прощание она обещала регулярно меня навещать и приносить еду.　

Вторую ночь я уже проводила в своем собственном «жилье», с трудом втиснувшись в яму, кое-как улегшись горизонтально. Совсем вытянуться было невозможно: яму я по неопытности выкопала в обрез, а лежать можно было только головой вниз: сверху с корней беспрестанно сыпался сухой песок при каждом моем движении и при каждом порыве ветра, колебавшем дерево и теребившем оголенные корни. Лежу, но заснуть не в состоянии.　

Меня не оставляют навязчивые мысли: кажется, что это могила, тут я и скончаюсь, становится жутко.　

Сверху из глубин леса раздаются крики зверей, но они меня не пугают, будь это даже волки: я уже давно свыклась с жизнью в лесном одиночестве. Страшнее всего — это шаги приближающихся людей, меня от них инстинктивно лихорадит, сжимает сердце.　

На другой день я расширила свое убежище, чтобы в нем можно было нормально лежать, унесла подальше весь выкопанный песок и нарвала для подстилки сухой высокой осоки.　

Идут дни. Оливия все не приходит. Мне становится тревожно, не случилось ли у них чего худого, за себя мне уже здесь не боязно, но что у них сейчас на хуторе?　

Может, их угнали в Германию или забрали на принудительные работы? Времени для раздумий у меня бесконечно много.　

Но вот однажды, примерно через неделю, я услышала отчетливо немецкую речь. В лесу фашисты! Это страшное открытие вызывает во мне рой лихорадочных мыслей. Но куда мне еще бежать, если опасно даже в этом отдаленном лесу?!　

Я еще лучше замаскировываю вход и надолго залегаю в яме. Лежу неподвижно и вслушиваюсь. Отчетливо слышу, что немцы пилят деревья, стучат топорами, вбивают гвозди, разговаривают, смеются. Должно быть, они окапываются, сооружают здесь бункера-землянки.　

На рассвете я бесшумно вылезаю из своей норы и кустами ухожу подальше от этого места собирать грибы. Брожу с корзинкой по лесу. Неожиданно возле меня вырастает группа латышей в немецкой военной форме. Я склонилась к земле, якобы срезаю найденный гриб.　

Они подходят ко мне и спрашивают, что я здесь делаю.　

— Собираю грибы, — не поднимая головы, отвечаю я им.　

От потрясения у меня из носа хлынула кровь. Я вытащила носовой платок, зажала нос и укрыла лицо.　

— Где здесь дорога из лесу? — спрашивают они.　

Я им объяснила кратчайший путь к шоссе, и они ушли, а я еще долго не могла успокоиться от этой короткой, но смертельно опасной встречи. Прохаживаюсь, встаю, снова иду взад-вперед, все не нахожу себе места.　

Целый день я брожу по окрестному лесу, к вечеру подкрадываюсь к яме.　

Недалеко от моей ямы теперь развернулось большое строительство, должно быть, немцы планируют засесть здесь надолго.　

Уже пошла вторая неделя, а Оливия все не приходит. Что бы могло у них случиться? Голода я не боюсь. Питаюсь тем, что днем нахожу под ногами, — продукты все равно давно уже кончились. Но страшнее всего — жажда. На весь лес кругом ни капли воды, жажду несравненно труднее переносить, нежели голод. Раз я спустилась к клюквенной низине в надежде напиться, там всегда было сыро, и в заросших лунках обычно стояли лужицы. А теперь, как назло, все пересохло, и земля затвердела. Я попробовала копать и копала так глубоко, как　смогла раскопать лопаткой, но так я и не добралась до водоносных слоев.　

Мне бы хоть смочить пересохшие губы и горло. Я рву клюкву и ем, но от нее жажда не проходит, а наоборот, разжигается сильнее.　

Однажды в лесу началась сильная пальба. Снаряды проносились, свистели и рвались один за другим. Повалились и вспыхнули пораженные взрывом деревья. Видимо, красные проведали о том, что в лесу — немцы, и принялись их «выкуривать».　

Но до боли обидно смотреть, как они «мажут», прочесывая одну меня в болоте, вдали от тех, кому по праву должно было стать жарко от этих стараний. Но все равно мне и от этого радостно.　

Я принялась ползти наверх к себе в яму. Снова град пуль и бомб, на этот раз с самолетов. Вот это здорово! Я чуть не подпрыгиваю от радости, я понимаю, что они предназначаются немцам, засевшим здесь поблизости.　

Вползаю в яму, прислушиваюсь. Стрельба долго не смолкает. Я лежу и борюсь с жаждой, она меня уже измотала, но я заставляю себя из последних сил не поддаваться, не потерять сознание и здравый рассудок.　

Но что же мне делать, как быть? Освобождение так близко, быть может, даже за этим лесом. Этой мыслью я только и живу, и продолжаю держаться. Ведь ясно, что чем больше будет сброшено бомб и страшнее огонь, тем ближе и мое спасение.　

Я с нетерпением жду новой атаки, нового шквала огня.　

Постепенно я привыкаю к приступам боев и перестрелок, и становлюсь к ним равнодушной. Проходят три недели. Теперь я решаю, что мне больше ждать нечего, нужно рисковать, иначе погибну от жажды. Я решаю пойти через линию фронта навстречу красным.　

«Может быть, уже освободили хутор Вилюмсонов и потому Оливия не может прийти, — рассуждаю я сама с собой. — Сначала пойду к ним».　

Я наполняю свою корзинку доверху грибами и, набравшись духу, направляюсь на рассвете мимо выстроенных немецких укреплений.　

К удивлению, немцы меня не задерживают, должно быть, приняли за местную крестьянку, собирающую на заре грибы.　

Я бросилась с жадностью к колодцу ближайшего хутора и, как пустынник, припала к воде. Нет в мире ничего вкуснее и благодатней живительной влаги! Перед хутором Вилюмсонов я остановилась и снова вволю напилась.　

Осторожно подхожу ближе к дому и замечаю, что по двору ходят чужие. Я притаилась за кустами и стала дожидаться, чтобы кто-нибудь вышел из своих. Пристально вглядываюсь, что происходит на хуторе. Стоят немецкие автомашины, некоторые из них с разбитыми бортами — следы боев. Еще видны походная кухня, какие-то пушки, разговаривают солдаты — это немецкая воинская часть.　

Наконец, из дома выходит старушка Вилюмсон и направляется к колодцу. Я выхожу ей навстречу. Она меня замечает и испуганно спрашивает:　

— Откуда ты появилась? Мы же думали, что тебя послали с беженцами в Германию. Но ради Бога, не входи к нам, мне некуда тебя деть! Они сделали из нашего хутора казарму, — старушка была в панике.　

— Не бойтесь, — успокаиваю ее. — Я у вас не останусь, я пришла только напиться, и мне нужно немного еды. И сейчас же уйду. Тем временем выходит Оливия. Я очень обрадовалась, увидев ее: ведь это мой самый искренний друг. Она подбежала ко мне, тоже обрадовавшись. Мы расцеловались. Мать ушла — стоять группами нельзя, вызывает подозрение немцев.　

— Я так боялась и переживала за тебя, Анна, что ты там одна погибнешь, но я никак не могла прийти к тебе, — задыхаясь говорила Оливия. — Я несколько раз пробовала, но там выставили военный пост, и они никого не пропускали. На хуторе у нас тоже переполох, тебе спрятаться будет негде, придется уходить. В доме разместился штаб, а на двор понаехало много солдат, и они ночуют кто на сене, кто где.　

Я попросила у Оливии какую-нибудь посудину, чтоб взять с собой побольше воды. Она вынесла мне корзинку с продуктами и две большие бутылки с водой.　

— Вот, возьми, тебе этого хватит надолго. Но не вздумай идти по дороге, там стража и тебя сразу задержат, иди лучше назад в лес, — отговаривает меня Оливия от моих намерений вырваться от немцев к красным. — Запомни мои слова! Ты не пройдешь через фронт, тебя убьют. Иди в лес и спрячься в своей дыре.　

Мы распрощались. Я ее послушалась и пошла назад к своему лесному убежищу. Мне уже начинает казаться, что ее устами говорит само Провидение. Направляюсь далеко в обход, чтобы не столкнуться с вахтой, может быть, они меня запомнили и теперь подумают, что я шпионю за ними.　

— До темноты покручусь в лесу, а там украдкой подползу к яме, — рассуждаю я, шагая.　

Но вдруг опять началась яростная перестрелка, и повалил густой дым от горящего леса. Я остановилась в раздумье: впереди верная гибель, там разыгрались сильные бои. Ближе подходить опасно. Я залегла и стала ждать. Стрельба то стихает, то опять усиливается. Меня мучает все тот же вопрос: куда бы все-таки податься на ночь? Ничего не могу придумать. Придется идти назад, дальше нельзя.