Рига, 1965–1967 годы.

Фрида Михельсон со своим спасителем Фердинандом Вилюмсоном. 1949 г.

Сестры Саша (Александра, слева) и Грета (Маргарита) Клебайс — спасительницы Фриды Михельсон. Фото 1925 г.

Сестры Александра (справа) и Маргарита Клебайс. Фото 70-х гг.

Фрида Михельсон. 60-е гг.

Музыка. Диктор: Еще по сей день в Румбульском лесу плачут чистыми смоляными слезами сосны, израненные два десятка лет назад. Сосны еще живут…В их стволах куда меньше свинца, чем пришлось тут на долю людей, зарытых под корнями деревьев.　

Еще по сей день тяжело сереет песок Румбульского леса. Еще по сей день. И никогда больше не станет этот песок светлым и не развеется ветром: так густо он напитан человеческой кровью и людским пеплом…　

Еще по сей день в седом мхе Румбульского леса рыжеют стреляные патронные гильзы. Безмерно тут их число. И по сей день они источают запах горелого пороха — точно так же, как сосны по сей день хранят в сером песке вопли расстрелянных людей…　

…Лишь одна сосна во всем Румбульском лесу засохла, высохла на краю огромной могилы. Предостерегающе вонзила она свои голые сучья в небо. Как странный призрак стоит мертвое дерево между живыми. Его сердцевину располосовала та пулевая сталь, что не пришлась на долю людей. И сосна нема. Сосна молчит. Сосна погибла… Но есть живой человек. Один-единственный человек[98] из 38 тысяч[99], проглоченных могилой, — он жив сегодня. Один-единственный человек ушел от края своей могилы в Румбульском лесу. Этого человека зовут Фрида Михельсон. Слушайте же ее трагический рассказ о звезде Давида, о гибели тысяч и о единственной уцелевшей жизни.　

Михельсон: Это было летом 1941 года… Когда фашисты оккупировали Ригу, один из первых изданных ими приказов был: клеймить людей желтой шестиконечной звездой. Мы не смели ступить на тротуар, не смели перемолвиться словом с теми, кто не были евреями. Затем началось гетто. Мне трудно говорить об этом.　

Диктор: Рижское гетто — кварталы Латгальского предместья[100]. Здесь жизнь многих десятков тысяч была, как разбитый бокал вина: содержимое бокала осталось выплеснутым снаружи, а обломки разбитого стекла — сметены и заперты двойным проволочным заграждением, отрезавшим от неисполненных дел, человечности, будущего. Людям остались лишь воспоминания, нагое существование да иллюзии.　

Иллюзии были, как желтый диск подсолнечника, день за днем роняющего, утрачивающего свои семечки жизни. Не утрачивались одни только воспоминания. Взрослые жили ими, но детям был нужен хлеб.　

Михельсон: Отчетливо, точно сегодня, помню: было солнечное октябрьское утро…　

Дикторша: С крыш падала осенняя роса, и под застрехами ворковали голуби. Люди из-за колючей проволоки тащились на работу. Через проволоку падали яблоки, буханочки хлеба и куски сахара. Какой-то мальчик, просунув руку за проволоку, зацепился рукавом за колючий шип. Его пытался освободить тот, кто принял от него ломоть хлеба. Оба были одного возраста и роста: первый — русоголовый, второй брюнет. Быть может, они соседили на одной школьной скамье, возможно, не были даже знакомы. Не это ведь было важно… Их заметил охранник. Два выстрела разрубили воздух, и двух мальчиков уже не было. Были только два ручья крови, слившиеся в один.　

Диктор: …Слившиеся в один.　

Михельсон: Пока жива, я этого не забуду. Но и это было только началом. 30 ноября улица Лудзас покрылась сплошной кровью, под которой скрылся с глаз снег. Я жила по улице Лудзас, 37, и через окно видела все, что происходит на улице… Это был кошмар…　

Дикторша: 29 ноября[101] гетто молнией облетела весть: «Фашисты готовят акцию!» Плакаты на улице Лачплеша возвещали, что все жители гетто будут отправлены в лагерь. Поэтому с вечера уже всем быть на улице в походной готовности. Куда? Далеко ли? В такой мороз! С детьми! И почему от семей отделены мужчины?[102]　

Те, кого гнали на работу за пределы гетто, рассказывали, что советские военнопленные говорили им, будто их заставили отрыть огромные рвы. Для кого? Для кого? Нет — невозможно! Но почему так много шуцманов и немцев? Нет, нет! Это невозможно!　

Всю ночь строились колонны, плакали дети, выл ветер, трещала стужа и гремели пистолеты. Новое извещение: «Пойдет только половина». 30 ноября около шести утра колонна двинулась в путь. Когда рассвело, люди увидели следы зверства. На улицах лежали старики, мужчины, женщины, дети, лежали и уже не чувствовали мороза. Семь сотен трупов. Из брошенных детских колясок время от времени долетал как бы жалобный звук, но то подвывал ветер — дети уже не могли жаловаться и плакать.　

Диктор:…Дети уже не могли плакать.　

Михельсон: После того многие больше не верили, что угнанные живы, но многие тешили себя надеждой. По гетто циркулировало письмо, написанное на идише, присланное будто бы кем-то из ушедших. В письме говорилось, что мужчины работают в лесу, а женщины заняты на стирке. Это снова всех успокоило. Поэтому, когда и мы, оставшиеся, 8 декабря собрались в путь, все были озабочены только пищей и теплой одеждой. В нашу колонну не стреляли. Словом, все казалось спокойно.　

Дикторша: Растянувшись на несколько километров, колонна бурно текла вон из Риги по Московской улице. Ударила оттепель. Земля смешалась с небом. Люди часто падали на обледенелой мостовой, другие спотыкались, падали на упавших. Но ни у кого не вырывается ни вздохов, ни слова. Молчат и стражи. В нескольких километрах от Риги колонна в немом молчании свернула с шоссе влево и двинулась вперед по земляной дороге. Вскоре после того, как голова колонны достигла небольшого сосняка, взахлеб начал трещать пулемет[103]. Ни у кого больше не осталось иллюзий — эта последний рассвет.　

Диктор:…Последний рассвет…　

Михельсон: Я глянула назад, но не увидела хвоста колонны: шли и шли люди. Но головы колонна впереди нас уже не было: ею мы были сами.　

Дикторша: Окрест леса — солдаты. В лесу — смерть. Десятки бросаются бежать и остаются в снегу без движения. Тогда людям остается только идти путем, указанным штыками. Первый штык в руках очкастого немца. Перед ним ящик. В ящик сыплются золотые часы, монеты, обручальные кольца, ручные браслеты, медальоны. Где-то мелькает улыбающийся капитан с фотоаппаратом. Очкастый заметил, что прошедшая мимо него девушка не сняла с руки кольца.　

Диктор: — Ко мне!　

Дикторша: — Это кольцо — обручальное!　

Девушка успела нагнуться, схватить ивовый прут и один раз ударить. Она успела сделать это один раз…　

Второй штык отнимает пальто, третий — пиджак и жакеты, четвертый — платья, пятый, на самом краю рва, — обувь…　

Михельсон: И тогда… Пришел мой черед…　

Дикторша: У кучи обуви остановилась женщина, умоляя разрешить ей дождаться своих детей. Это длилось мгновение. Шуцман обернулся взглянуть, далеко ли эти дети, и рассудить, может ли себе позволить кандидат в арийцы проявление подобного гуманизма. И в это мгновение Фрида Михельсон кинулась на кучу обуви в трех шагах от могилы. Мимо безостановочно бежали люди. На нее летели ботинки, боты, туфельки, валенки, домашние туфли, полуботинки, галоши, гетры… Мимо непрерывно бежали люди навстречу своей смерти, потому что больше не было куда бежать.