— Вы ведь живете в деревне, может быть, я могла бы пожить у вас пару недель, я умею хорошо шить. Вы молодая фрейлейн. Посмотрите, как вы одеты? Я сошью вам модное пальто — вы будете совсем иначе выглядеть. Вы станете грациозной, элегантной, поверьте, вы сами себя не узнаете.　

Я ее уговорила, и она согласилась, но с одним условием: она пойдет вперед, а я должна следовать за ней на некотором расстоянии.　

Пробыв некоторое время, гостья собирается уходить, я тоже прощаюсь с мадам Шейнк, благодарю ее, и мы пускаемся в путь.　

Мою новую покровительницу зовут Оливия. Она предупреждает, что ей нужно в городе зайти еще в одно место. Я на все согласна, держусь от нее на расстоянии квартала и не упускаю из виду, поспеваю за ее стремительным шагом.　

Оливия приходит на улицу Артиллерийскую, 17, со мной она не разговаривает. Я вхожу вместе с ней. Здесь живут ее подружки, молодые девушки — Саша и Грета. Оливия и им рассказывает обо мне все, что она услышала от Шейнк. Саша с Гретой принимают меня дружелюбно, сочувствуют мне, приглашают сесть.　

— Ты нас не бойся, мы ничего дурного тебе не сделаем, — успокаивают они меня, видя мое смущение. — Наоборот, мы будем молиться Богу и просить за тебя.　

Они тоже строгие адвентистки.　

Нам предстоит длинная дорога, задерживаться долго нельзя.　

Мои новые друзья на прощание желают мне удачи, чтобы милосердный Господь Бог дал мне силы перенести все невзгоды и был ко мне благосклонен. Перед уходом Оливия присаживается на миг, я во всем ей подражаю и тоже сажусь. Она спрашивает, выдержу ли я 25 километров ходьбы.　

— Я что угодно выдержу, даже сотни километров, лишь бы остаться в живых, — с уверенностью отвечаю ей, и мы выходим на улицу.　

Опять шагаем также: она — впереди, я — сзади. Пересекаем центр города, проходим мост через Двину, оставляем за собой Задвинье и останавливаемся у Бауского шоссе.　

Дорога пустынна, редко встретишь человека. Вдруг вдали появляется черная точка. Мимо нас проезжает на санях мужик. Оливия идет ему навстречу и просит подвезти нас, но лошадь, не останавливаясь, несется вперед. Оливия ловка, как спортсменка: она легко прыгает в сани, а я остаюсь на дороге. Через мгновение бросаюсь вдогонку, бегу изо всех сил, сердце лихорадочно колотится, мне кажется, оно даже не удержится в груди от этого безумного бега. Не знаю, как мне удалось догнать сани и прыгнуть в них. Мы едем. Друг с другом мы не разговариваем, даже не переглядываемся: пусть думает, что мы чужие, лишь случайно встретившиеся в ожидании попутной подводы. Мужик, однако, не обращает внимания на наши хитрости. Он равнодушно держит вожжи, словно ничего не замечая, не смотрит по сторонам и понукает лошадь. Так мы несемся километров 15 до развилки дорог.　

Здесь нам нужно свернуть. Оливия с той же легкостью выпорхнула из саней, я еще немного проезжаю и тоже прыгаю, бросаюсь плашмя на дорогу. Мужик невозмутимо погоняет лошадь и, не оглядываясь, продолжает свой путь. Подбегаю к Оливии.　

— По этой дороге, — говорит она, — нам осталось еще семь километров, здесь никто не подвезет, придется идти пешком. Мы идем по проселочной дороге. Хутора встречаются редко, людей вообще не видно. Наступает вечер. Дорога ведет через лес, поля, заснеженные низины.　

— А вот там, на горке, наш дом, — торжественно говорит Оливия, объявляя о завершении нашего путешествия, «Здесь действительно рай, — думаю я про себя, — сколько еще есть мест, где могла бы спрятаться уйма народа из гетто, а никто этих мест и не знает. Один лес чего стоит, а стога сена, а горы, ложбины! Сколько здесь дыр и лазеек, какое счастье, что я попала сюда!»　

Оливия вводит меня в избу. Старенькая мать бросает в мою сторону недобрый взгляд и спрашивает ее:　

— Что за красавицу ты привела к нам?　

Неловкое молчание. Оливия отводит мать в сторону и что-то говорит ей на ухо. Входит отец, высокий розовощекий старик лет семидесяти, с длинной пушистой белой бородой, как Дед Мороз на рождественских картинках. Он тоже, как и мать, очень расстроен, взволнован, что дочь привела в дом чужую, они все шушукаются, ссорятся, не знают, что со мной делать.　

Оливия пытается успокоить мать. Отец ведет себя довольно сдержанно. Наконец, они сходятся на том, что на пару недель я все же могу здесь остаться. И на том спасибо. Я буду у них на положении гостьи. Они — местные балтийские немцы, адвентисты, по фамилии Вилюмсон. Позже я узнала, что они с Шейнками, Песлой, Сашей и Гретой состоят в одной секте.　

Домик Вилюмсонов состоит из одной комнаты, объединенной с кухней. Посреди комнаты круглый деревянный столб, на котором покоится низкий потолок. В стене два небольших окна, на подоконниках горшочки с цветами. В углу кухни плита, а рядом дверь в недостроенную легкую пристройку. Там комната с фанерными стенами и одним большим окном. Они объясняют мне, что эта комната для лета, сейчас там, конечно, холодно, как на улице.　

За окном темнеет. Вилюмсоны приступают к богослужению — традиционной адвентистской вечерней молитве. Затем у них ужин, после чего вся семья расходится ко сну.　

Утром я тщательно изучила их дом и наметила себе уголки и щели, куда можно будет спрятаться на случай внезапного прихода посторонних.　

Из окна холодной пристройки виден соседний дом. Он выглядит более богатым: с большим хлевом, скирдами сена, штабелями досок.　

Меж собой Вилюмсоны говорят по-немецки, но со мной — только по-латышски: мало кто может случайно зайти или услышать с улицы — и это вызовет подозрения.　

Важнее всего не быть застигнутым врасплох, успеть вовремя спрятаться.　

Вилюмсоны предупреждают меня: случается, что внезапно появляется на велосипеде чиновник или полицейский из управы с каким-нибудь объявлением или приказом, заглядывают и соседи. Собачка у них, правда, есть, но, как правило, она сонно лежит в доме под столом и начинает лаять лишь тогда, когда незнакомец уже в доме.　

Я выполняю обещание, данное Оливии, и шью ей пальто. Меня усаживают за машину, и я приступаю к работе, которую быстро закончила. Пальто сидит на ней очень ладно и скрывает ее худобу.　

— О таком пальто она могла только мечтать, — восторгается сияющая старушка-мать, когда мы все сообща обсуждаем детали последней примерки. Матери тоже хочется, чтобы я ей сшила пальто, и старик просит сшить ему пальто.　

Я рада, что им всем понравилась моя работа, и охотно обещаю выполнить все их заказы.　

Я много работаю. Но не так-то просто уберечься от любопытных глаз.　

Гость из города ведь не может слишком долго жить у небогатых людей. Закрыть дверь на крючок тоже нельзя — все привыкли, что дом Вилюмсонов, как правило, всегда открыт. К ним постоянно забегает поиграть соседский мальчик Люлик, ему лет пять. Когда он входит, я должна прятаться: он очень болтлив и имеет привычку рассказывать дома родителям и бабушке все, что он видел.　

Я вскакиваю и прячусь от назойливого малыша, работа прерывается, я теряю много времени.　

Старушка Вилюмсон все чаще жалуется, что им трудно живется. Я и сама понимаю, что лишний рот для них непомерное бремя. У них огород, одна корова и несколько кур. А ведь нужно еще сдавать немецким властям большие поставки.　

В один из вечеров они снова обсуждают, как быть со мной. Уже давно прошли назначенные две недели, и мы ничего не можем придумать. Старушка хочет посоветоваться с младшим сыном Гейном, он живет в девяти километрах отсюда, в Кекаве. Может, сын поможет. Оливия на другой же день поехала к брату и все рассказала. Назад они вернулись вдвоем: брат Гейн хотел сам посмотреть на меня.　

Моя история потрясла его, и он горячо стал просить стариков ни в коем случае меня не прогонять, обещая давать им мою долю питания.　

— Это же Божья воля, чтоб она жила. Если мы ее не спасем, то вся наша семья совершит тяжкий грех, — говорит он.　

Гейн (Генрих) работает в Кекаве мельником и живет вдвоем с женой Эдит, детей у них нет. Разумеется, они живут в полном достатке.　

Таким образом, я остаюсь и дальше у Вилюмсонов.