— Ой, простите, сэр? — окликает вернувшаяся к стойке девушка, держа в руке крафтовый пакет.

— Да? — отзываюсь я. Стоит мне повернуться, как она тут же густо краснеет.

— Вы ведь общаетесь с Калли Рейер? Живете в одном доме?

— Ну да... живем, — отзываюсь я, не понимая, стоит ли насторожиться из-за подобных расспросов. К тому, что меня узнают, не привыкать, но уж никак не благодаря знакомству с одной огненно-рыжей девчонкой.

— Отлично! Она заказала имбирный чай, но курьер уехал и забыл его. Могу попросить вас передать заказ? Я все плотно закрыла и положила внутрь купон на скидку на следующий заказ. Вообще могла бы дождаться его возвращения, просто не хотелось, чтобы...

— Передам, — перебиваю я на полуслове. По-хорошему, следовало бы отказаться, ведь последние несколько недель я всеми силами избегал Калли. После... объятий, вернее, после случившегося на День благодарения, между нами воцарилась какая-то неловкость.

На следующий день мы столкнулись в коридоре и попытались изобразить непринужденную беседу, но оба будто разом забыли все слова. Она – младшая сестренка моего товарища по команде. Соседка и коллега. Никем большим мы друг другу не станем, и первоначальный план, призванный закрепить такое положение дел, заключался в том, чтобы просто не пересекаться с Калли. Но теперь я несу ей чай, потому что сама мысль о том, что Калли придется тащиться по такой метели или, что еще хуже, дожидаться курьера, кажется невыносимой.

Забирая у бариста пакет, я пропускаю мимо ушей поток бесконечных и совершенно излишних благодарностей. Она даже не подозревает: только что попросила сделать то, о чем я отчаянно мечтал последние три недели, – позаботиться о Калли... пусть и на правах друга.

Шагая к дому, я лишний раз убеждаюсь в правильности своего решения. Прекрасно ведь знаю: позвони ей из кофейни с предложением подождать, Калли бы непременно потащилась сквозь бушующую непогоду. Крупные хлопья снега валят с самого утра. Зрелище, признаться, завораживающее, но ровно до тех пор, пока в лицо не ударяет пронизывающий ледяной ветер. Я прямо-таки слышу, как Калли ворчит, что отморозит себе все веснушки. И допустить подобного никак не могу.

Подойдя к ее квартире, я улавливаю доносящуюся изнутри рождественскую мелодию, так что стучу громче, чтобы Калли точно услышала.

За дверью слышится возня, музыка становится чуть тише, затем снова раздается шуршание шагов, а в следующий миг до меня долетает отчетливое:

— Черт!

— Калли?

Она распахивает дверь. Волосы собраны на макушке в небрежный пучок, на лице ни грамма косметики, отчего веснушки сильнее бросаются в глаза. Один ее вид – уже достаточная для меня награда.

— Привет, Уилл. Что-то случилось? — голос какой-то натянутый, и Калли явно бережет правую ногу, стараясь на нее не опираться.

— Ты в порядке?

Поморщившись, она обиженно дует губы.

— Только что со всей дури ударилась пальцем о журнальный столик, — она выпрямляется, пытаясь казаться стойкой. — Но ничего, жить буду. У тебя все нормально? А то я, признаться, втайне надеялась, что ты и есть заказанный имбирный чай.

Я приподнимаю пакет.

— Уж не этот ли?

Калли удивленно приподнимает бровь, забирая пакет, и уходит обратно в квартиру, оставив дверь открытой – явное приглашение войти.

— Многомиллионного контракта недостаточно? — подначивает она. — Пришлось податься в курьеры?

Я тихонько усмехаюсь.

— Только для тебя, — фраза выходит более многозначительной, чем хотелось бы. — Заглянул утром в «Пролитый чай», а девчушка за стойкой в курсе, что мы общаемся, вот и попросила захватить. Курьер, похоже, забыл пакет.

Ее губ касается едва заметная, нежная улыбка.

— Ты ходил в «Пролитый чай»?

— Ну, люблю я чай латте, ладно? — признаюсь я. — Твоя, правда, он лучше кофе.

Прежде чем сделать первый глоток, Калли позволяет себе улыбнуться чуть шире.

Чтобы не пялиться, я принимаюсь разглядывать комнату и только сейчас замечаю царящий первозданный хаос.

— Что, черт возьми, происходит?

Ощущение такое, будто Санту обильно стошнило, причем задерживаться ради уборки он и не думал. На полу громоздятся клубки перепутавшихся гирлянд, высятся три коробки с разномастными игрушками, ящик с мягким новогодним декором и длинный узкий короб – надо полагать, с самой елкой.

— Да знаю я, выглядит паршиво, — Калли подходит к краю гостиной, оглядывая раскинувшийся на полу разгром. — Я собиралась все разобрать, просто руки немного опустились, когда увидела гигантский узел из гирлянд. Но теперь, когда появился чай для правильного начала дня, можно снова попробовать.

— Тебе помочь?

Она поворачивается, и на лице застывает выражение, разгадать которое непросто.

— Я... э-м... — примерно в том же ключе протекал разговор пару недель назад: начался нормально, а где-то на середине сошел на нет. Я уже настраиваюсь уходить, как вдруг ее следующие слова застают врасплох. — Вообще-то да, пожалуй, не откажусь.

Ну, слава богу.

— Ладно, с чего начнем?

Калли оглядывает меня, отчего сердце сладко сжимается. В Сиэтле я знал ее лишь как неисправимую оптимистку, но теперь понимаю: такой Калли бывает только на людях или среди незнакомцев. В уютных четырех стенах ее улыбка дышит нежностью, а в глазах горит искренняя радость.

— С елки!

Калли проходит вглубь гостиной и указывает на коробку.

— Видел бы ты, как я вчера ее приволокла! Адам на звонки не отвечал, так что решила дотащить в одиночку. И хотя феминистка во мне прямо-таки гордилась подобным подвигом, уверена, записи с камер наблюдения выглядят уморительно.

Я коротко усмехаюсь собственным мыслям. Казалось, меня тянет к Калли лишь из-за пробудившегося желания окружить кого-то заботой. Но в то же время ее независимость вызывает искреннее восхищение.

— Ну, раз тяжести ты уже перетаскала, почему бы ее не собрать?

Калли делает глоток чая.

— Ловлю на слове, но требую признать: я вполне способна справиться и в одиночку, — смеется она.

Поставив чашку, я снимаю куртку.

— Знаю, что можешь, Огонек, но давай обойдемся без пожара, когда дело касается огнеопасных предметов.

Калли обиженно фыркает, однако в уголках губ проскальзывает искренняя улыбка.

— Вопросами пожарной безопасности не шутят, Уильям.

Я не сдерживаюсь и хохочу во весь голос; даже не помню, когда в последний раз так смеялся с кем-то, кроме родни.

Собрав искусственную елку, я устраиваюсь рядом с Калли на полу, чтобы помочь распутать гигантский ком гирлянд. Кое-каких успехов мы уже добились: огромный клубок удалось разделить надвое.

— Калли, умоляю, скажи, что, откопав кошмарный ворох гирлянд на барахолке, ты хотя бы проверила их исправность.

Прикусив губу, она неопределенно тянет:

— Нуу...

— Калли...

— Да ты выслушай сначала! — она резко приподнимается на колени, сбрасывая с подола запутавшийся клубок, чтобы освободить руки для пущей убедительности. — Все спуталось в один гигантский ком, и я понятия не имела, где у гирлянды начало, а где конец.

Понимая, что она еще не закончила отстаивать свою правоту, я подпираю голову рукой и обращаюсь вслух. Наверное, следовало бы подметить, что оправдываться Калли совершенно ни к чему, но я позволяю продолжить.

— Но! — она назидательно поднимает палец, готовая выложить историю целиком. — Один конец я все-таки отыскала, воткнула в розетку, и нить точно загорелась. К тому же расспросила милую старушку за прилавком, и та заверила, что их отдали совсем недавно. Вот я и понадеялась: вдруг прежние владельцы избавились от гирлянд исключительно из-за спутанности? Ну, сам посуди, глядя на такой кошмар, я бы их выкинула.

— И выбросить не можем, потому что...?

Закатив глаза, Калли возмущенно фыркает.

— Да, потому что если они работают, то мне досталась целая гора гирлянд всего за пять долларов, а это чистой воды выгода!

Я изо всех сил пытаюсь сдержать смех, честное слово.