Что дальше? Куда я ввязалась?

Ответов не было. Была только тяжёлая усталость, навалившаяся на каждое пёрышко. Я уронила голову на грудь и прикрыла глаза. Завтра будет новый день. Завтра я узнаю, что делать дальше.

Ночью я проснулась от странных звуков, доносящихся из подвала. Своим чутким ухом я услышала звон склянок, бормотание и тихий стон. Пришлось тихо слететь по лестнице и заглянуть в щель приоткрытой двери.

Принц сидел за столом, и вокруг него вились тёмные жалящие мысли, которые я видела магическим зрением. Впервые я поняла смысл пословицы: "Вина без зубов, а грызёт", или там была совесть? В любом случае, человека передо мной терзали его мысли и чувства в буквальном смысле этого слова!

Перед ним стоял флакон с дымящейся жидкостью. Он отпил глоток и поднёс палочку к виску. Рука его дрожала. На лице застыла невыразимая мука, чувство вины, раскаяние, боль, отчаяние читались в чёрных глазах. Он бормотал себе под нос:

— Глаза… его глаза… Надо заклинание посильнее, но мальчик важен… Запомнить только, что мальчик важен…

Что он собрался делать? Я боялась пошевелиться — вдруг от неожиданного звука он совершит что-то непоправимое?

— Обливейт.

Это слово прозвучало для меня как выстрел, а из его виска вытекла тонкая струйка серебристого света, словно жидкая боль. Она стекла по щеке, упала на пол и… превратилась в маленький серый шарик.

Принц машинально бросил шарик в нижний ящик стола, и я успела заметить, что тот полон множеством маленьких серебристых шариков. "Его вынутые воспоминания, которые он не в силах вынести" — догадалась я. Они лежали там, как жуткие трофеи. Каждый шарик — кусок его прошлого, который он счёл слишком болезненным, чтобы носить с собой.

Хозяин дома сидел неподвижно минуту, две, потом открыл глаза. В них была пустота. Абсолютная, мёртвая пустота. Он посмотрел на свои руки, на стол, на флакон — и не вспомнил, зачем он здесь. Потом медленно встал и пошёл наверх, ни на что не глядя.

Я замерла в ужасе. Я только что увидела, как человек стирает сам себя.

Я не заглядывала в ящик, полный воспоминаний, специально. Но моё идеальное воронье зрение сыграло со мной злую шутку: сквозь прозрачные стенки я успела заметить, как мерцают смутные картинки.

Самый старый, cамый маленький шарик в углу ящика я увидела его первым. Внутри — мальчик лет шести. Тонкий, темноволосый, в слишком дешёвой нелепой одежде. Он стоит в углу комнаты, сжавшись в комок, и смотрит как мужской ботинок заносится для удара. От этого удара мальчик падает, но не плачет. Он уже знает, что слёзы только раззадоривают отца.

В углу комнаты стоит женщина, её плечи дрожат, но она давно научилась не вмешиваться.

Мальчик смотрит на неё, пока отец бьёт его снова. В его глазах не боль, а вопрос: почему ты меня не любишь?

В следующем шарике жалкая фигурка висит вверх ногами. Рядом — какие-то студенты, они смеются, показывают пальцами.

Вот шарик, где рыжеволосая девушка смеётся и целует другого парня — с растрёпанными чёрными волосами и очками. Наш юноша стоит за углом, и лицо его искажается болью и гневом.

Воспоминание, где безумная женщина направляет на юношу палочку и что-то злобно кричит, залито кровью, но я успеваю рассмотреть красивое и злое лицо мужчины с красными глазами у неё за спиной. Это сцена, от которой у меня самой перья встают дыбом.

Вот почти чёрный шарик, в котором сырость, холод и темнота тюремной камеры. Принц сидит в углу камеры, обхватив колени руками. Перед глазами снова и снова прокручиваются воспоминания. а сквозь решётку к нему тянут склизкие руки какая-то нежить в чёрных рваных балахонах.

Самый большой шарик залит зелёным светом. Плачущий Принц обнимает мёртвую рыжеволосую женщину на полу какого-то дома, а в детской кроватке за его спиной заливается криком маленький Гарри. Этот шарик пульсирует так сильно, что, кажется, даже стекло вибрирует. В нём застыла вся боль, вся вина и всё сожаление мира.

Я поскорее отвернулась. Было неприятно подглядывать за такими личными моментами. А ещё меня напугала моя реакция на эти воспоминания: я ясно почувствовала нездоровое их притяжение. Эта странная тяга призывала прикоснуться к каждому шарику, впитать каждую боль, будто это то, для чего я создана. Неестественное желание даже для волшебной чёрной вороны… или я что-то не знаю о себе?

Однако, ситуация усугубилась. Надеяться, на то, что утро будет мудренее уже не приходилось!

Я задремала под утро, устроившись на спинке дивана, рядом с мальчишкой. Он спал беспокойно, вздрагивал, что-то бормотал. Дурсли его так запугали, что даже в безопасности он не мог расслабиться.

Свет едва пробивался сквозь пыльные шторы, когда Гарри проснулся. Сел резко, задышал часто, озираясь по сторонам. Я видела, как расширились его глаза, как он судорожно сжал край дивана. Он не помнил, совсем не помнил, где оказался и как сюда попал.

Я каркнула тихо, чтобы не напугать ещё сильнее, но постаралась взять оптимистичный и бодрый тон:

— Гарр-ри, утр-р-ро!

Он вздрогнул, повернулся на звук. Посмотрел на меня сначала испуганно, потом узнал. Я видела, как плечи его чуть расслабились — рядом кто-то, кому он доверял.

— Каруна? — голос у него был хриплый со сна. — Ты здесь… А где мы? Как мы сюда попали?

Вопрос, на который я не могла ответить. Точнее, могла, но не словами. Я каркнула снова, расправила крылья и слетела с дивана к двери. Обернулась: иди за мной!

Гарри медлил, но встал и пошёл за мной босиком по холодному полу. Я вела его наверх — надо было проверить хозяина. Того, кто нас сюда притащил и того, кто вчера ночью…

Я отогнала воспоминание о подвале. Не сейчас.

Коридор второго этажа тонул в сумраке. Я остановилась у приоткрытой двери и просунула голову внутрь. Принц был там, сидел в кресле. Он не спал — глаза открыты, но в них ничего не было. Совсем ничего, как будто кто-то взял и стёр человека ластиком.

Гарри заглянул из-за моего крыла.

— Сэр? — позвал тихо. — Сэр, вы… вы кто?

Ни звука, ни движения. Я видела, как мальчишка съёжился — ему было не по себе. Ещё бы, я сама чувствовала, как перья на загривке встали дыбом от этой пустоты.

— Дрр-р-руг! Дрр-руг! — постаралась я успокоить Гарри.

— Может, он спит с открытыми глазами? — шепнул Гарри мне. — Миссис Фигг так делала…

Я каркнула коротко: нет, не спит. Но объяснить не могла. Да и зачем пугать ребёнка правдой? Он и так был напуган.

Гарри попятился к лестнице.

— Пойдём… есть хочется, — сказал он виновато, словно извинялся перед хозяином, что не мог помочь.

Я вылетела в коридор и полетела на кухню, словно следуя инстинкту — надо накормить птенца. Кухня встретила нас запахом плесени и запустения. Я открыла клювом шкаф — внутри нашёлся чёрствый хлеб и кусок сыра, похожий на камень. Сойдёт. Вытащила добычу на стол.

Гарри смотрел на меня с таким восхищением, словно я золото нашла.

— Ух ты! Каруна! Ты такая умная!

Если бы он знал, насколько я умная!

— Кр-р-ран! — я указала клювом на старый кран, надеясь, что там есть вода.

Он повозился с краном, пока не пошла вода, сначала ржавая, но потом посветлела — пить можно. Налил в две кружки с отколотыми ручками сомнительной чистоты, одну поставил передо мной. Хм, помыть бы их, но я не нашла в своём лексиконе подходящих слов на "крр" и махнула крылом, сойдут и такие!

Мы сидели на замызганной кухне, жевали чёрствую корку, и я думала. Что делать дальше? Принц в отключке, мальчишка голодный, я — ворона. Хорошенькая компания.

Гарри, кажется, не особо переживал, в еде он был непритязателен, в нелюбимую школу сегодня не пошёл. Для него этот дом уже был лучше, чем Тисовая улица. Он жевал, довольно щурился на солнце, которое наконец пробилось сквозь грязь на окне, и делился со мной своими детскими впечатлениями.