Один кубок был мутный, с красным отливом, в нём лежал дневник. Второй — с черным камнем, пульсирующим холодом, это было кольцо. Третий был украшен змеиным узором, а внутри его шевелилась тьма — медальон. Четвёртый был золотой, с трещиной — чаша. В пятом лежала моя, только призрачная, диадема. Шестой был извивающийся и живой, там тугими кольцами скрутилась большая змея. И седьмой — самый странный, в нём была не тьма, а свет, пробивающийся сквозь черноту, там находилась маленькая фигурка Гарри.

А потом кубки начали трескаться как лёд на весенней реке. Из первого кубка, того, где лежал дневник, вырвался клок чёрной, рваной субстанции, она выглядела как обугленная ткань, которую ветер треплет на пожарище. Из второго — ещё один клок, и ещё, и ещё, пока седьмой, самый странный, с фигуркой Гарри внутри, не выпустил последний, самый слабый и маленький клочок.

Семь клочьев души, семь кусков того, что когда-то было человеком, висели в воздухе, корчились и трепетали. Из Квиррела, который так и замер с поднятой палочкой в руке, из его затылка, из того места, где всегда пряталась Тьма, вырвался ещё один огромный чёрный сгусток. Он был плотнее, тяжелее и злее всех остальных. Он взметнулся вверх и присоединился к семи клочьям, став их центром.

— Пора, — подтвердила Мара.

Она была прекрасна и страшна. Белая, как снег, сейчас она держала в руке не серп, а иглу, и когда в воздухе повисли клочья души, рваные и чёрные, как обугленная ткань, Мара склонилась над ними. Её пальцы, бледные и тонкие, стали ловко "сшивать" эти лоскуты. Нить в её игле была словно бы серебристым лучом света, а каждый её стежок звучал как тихий вздох. Я смотрела на её работу с ужасом и трепетом. Клочья души срастались, теряя свою хаотичную форму, обретая некое подобие целостности, не для жизни, а для правильного ухода.

Я подлетела ближе, села на её плечо, и диадема на моей голове запульсировала. Морриган сказала, что я нужна как проводник, и я поняла зачем.

Я видела все связи, те самые, чёрные нити, которые тянулись от каждого клочка к другим. Я видела их магическим зрением предельно отчётливо и могла бы при необходимости направить иглу Мары. Но моя задача была другая: я держала связь с Гарри. Сейчас он лежал на земле без сознания, но его душа пульсировала в такт моему сердцу. Я не давала Гарри уйти в темноту, была его якорем.

И когда Мара сделала последний стежок, когда клочья души срослись в одно целое, готовое к переходу, я почувствовала, как Гарри вздохнул глубже, ровнее. Чужой осколок отделился от него, не разрушив целостной души мальчика.

А вот Квирреллу так не повезло, его никто не держал: а потому он сначала дико завыл, потом его тело сжалось, высохло, рассыпалось в прах вместе с тюрбаном, вместе с мантией, вместе со всем, что было от него. Осталась только серая куча на траве, которую тут же затянуло серебристым светом единорожьей крови.

— Он был уже только сосудом, — сказала Моргана. — Когда тьма ушла, сосуд рассыпался.

Теперь Морриган шагнула из тени деревьев, которая вдруг стала гуще и чернее самой ночи. Вороньи крылья за её спиной распахнулись, закрывая собой луну. В руке она держала чёрный, будто вырезанный из обсидиана, рог, внутри которого клубилась голодная пустота.

— Смерть нельзя обмануть, разорвав на куски свою жалкую душонку, — произнесла она, прежде чем издала горловой, низкий звук: "Кро-о-о".

И в ответ на этот зов душа, лишённая оболочек крестражей, ставшая цельной в своей ущербности, сама затекла в её рог, как вода в воронку. Дело было сделано.

Ритуал закончился. Вороньи перья богини погасли. Тьма ушла, Квиррелл рассыпался в прах, Гарри лежал без сознания, но дышал ровно.

Морриган, Мара и Моргана повернулись ко мне. Три пары глаз (чёрные, белые и зелёные) смотрели на маленькую ворону.

— Ты сделала всё, что должна была, — сказала Морриган. — Ритуал завершён. Трещина закрыта.

— Ты была хорошим аватаром, — добавила Мара.

— Теперь у тебя есть выбор, — произнесла Моргана. — Уйти с нами или остаться здесь. Прожить жизнь вороной.

Я посмотрела на свои лапки, ощутила диадему, которая всё ещё светилась на моей голове. Потом перевела взгляд на Гарри, который лежал на траве. На лес, в котором шумел ветер. На замок, где в подземельях ждал Снейп.

— Кар-р-р, — сказала я. — Задер-р-ржусь, уже пр-р-ривыкла!

Моргана улыбнулась своей загадочной улыбкой.

— Мы так и думали.

— Прощай, Каруна, — сказала Мара. — Вернее, до встречи!

Они растворились в воздухе, а я осталась на ветке, маленькая чёрная ворона с диадемой на голове.

— Каруна… что это было? — спросил очнувшийся Гарри. Он сел, удивлённо хватаясь за лоб. — Шрам больше не болит!

Я сидела на ветке, тяжело дыша.

— Кар-р-р, — сказала я правду. — Смер-р-рть забр-р-рала вр-р-рага!

А подробнее ему пусть Дамблдор рассказывает, я всё-таки ещё не настолько прокачала свою риторику, чтобы как реченька журчать. К тому же в лесу уже слышался тяжёлый топот и крик Гермионы. Видимо, Хагрид нёсся сюда, ломая ветки. А я… я просто очень уставшая птица, которая сделала за эту ночь больше, чем весь Визенгамот за последние полвека.

Я сидела в подземелье после Ритуала в Запретном Лесу и пыталась отдохнуть, но получалось плохо. Дело было в диадеме Равенкло. Начав пульсировать во время Ритуала, она так и не успокоилась, и я чувствовала, как под её влиянием я начинаю мыслить глубже, шире и меня вот-вот настигнет ошеломительный инсайт.

Да, диадема на моей голове была лёгкой, почти невесомой, но мудрость, которую она вливала в меня, оказалась тяжелее любого камня. Я сидела на подоконнике в подземельях и смотрела, как Снейп помешивает зелье. Его длинные бледные пальцы двигались уверенно, точно, словно он не варил, а ковал. И вдруг мир передо мной дрогнул.

Я увидела его иначе.

Не человека в чёрной мантии, а хромого кузнеца в закопчённой тунике. Он стоял у наковальни, и молот в его руке высекал искры, которые превращались в доспехи для героев. Его лицо было скрыто копотью, но я знала, что под ней скрывается та же усталость, та же боль, та же неприкаянность.

"Гефест". Это имя возникло у меня в голове и я тревожно резко каркнула от неожиданного прозрения. Снейп поднял голову.

— Что ты сказала?

— Кар-р-р, — я покачала головой. — Не обр-р-ращай…

Он вернулся к работе, а я смотрела на него и чувствовала, как в моей голове складываются кусочки мозаики. Выходит, что я совсем не случайно сравнивала Хагрида с Хароном. Тут не совпадение, а система! И эта система предстала передо мной во всем великолепии своего таинственного замысла.

Теперь я видела, что Дамблдор, который сидел в своём кабинете и плел интриги, выглядит передо мной Зевсом, верховным богом, привыкшим править миром с высоты своего величия. Да, его орёл стал фениксом, а его молнии теперь вылетали из волшебной палочки, но суть осталась той же.

Макгонагалл, строгая и справедливая как Афина, она и есть богиня мудрости и военной стратегии, которая всегда знает, какой ход сделать. В её глазах до сих пор светится мудрость тысячелетий, в её руке не палочка, а копьё, и она бы не замедлила вступить в бой при любой несправедливости. Недаром про неё ходят слухи, что она мечтает однажды отдать приказ железным стражам Хогвартса: "К бою!"

Вместо маленького и восторженного Флитвика вдруг проступил Гермес, вестник богов, который вечно куда-то спешит и что-то изобретает. Да, он же по коридорам Хогвартса не ходит, а летает, словно бы на его ногах по-прежнему крылатые сандалии.

И всё прозрачно с Трелони, которую никто никогда не слушал, это же Кассандра, знаменитая пророчица, проклятая тем, что её слова никогда не находили веры.

Диадема на моей голове продолжала пульсировать, и к тому же сильно нагрелась, а перед моим внутренним взором замелькали странные картинки.