Я дважды отбил позывной «Тикондероги» и со второго раза получил подтверждение. Один из подставных радистов Каррераса бдительно нес вахту. Ничего другого, собственно, я и не ожидал.

Радиограмма получилась короткой, внушительное вступление гарантировало ей почтительное обращение: «Срочная, внеочередная, особой важности. При получении немедленно доложить капитану». Я взял на себя смелость подписаться следующим образом: «Офис министерства транспорта. Вице-адмирал Ричард Ходсон. Начальник отдела  военно-морских  операций». Я погасил свет, открыл дверь и осторожно выглянул наружу. Любознательных слушателей нет, да и вообще никого не видно. Вышел, запер замок, выбросил ключ за борт и поднял приготовленную веревку.

Через тридцать секунд я находился на этой же шлюпочной палубе, но уже с левого борта. Лазарет находился тремя палубами ниже. Мне нужно было стать так, чтобы его иллюминатор, тот через который я вылезал, и возле которого меня поджидал Макдональд, был строго по вертикали подо мной. Я долго внимательнейшим образом выбирал это место. Сделать это в темноте и под проливным дождем было непросто. Наконец вот оно, прочь сомнения!  Но, говоря честно, сомнения меня все же грызли.

Привязывать веревку и затем по ней спускаться было нельзя. Попав в лазарет, я не смогу ее снять и велика вероятность, что она, так нагло висящая, привлечет к себе ненужное внимание. Нужно сделать так, чтобы когда в веревке отпадет необходимость, ее можно было легко сбросить. Я заранее все продумал. Конец веревки обвяжу вокруг пояса, а всю ее сброшу вниз, перекинув через поручень леерного ограждения. Затем нужно будет подлезть под этот поручень и перебирая руками сброшенный конец, который будет под весом моего тела стремиться вверх, осуществить спуск. Когда я достигну иллюминатора, надо мной вверх будут уходить две ветви веревки. Я еще раз произвел в уме расчет. Арифметика простая, но лишний раз не помешает, ведь от нее зависела моя жизнь. Расстояние по вертикали между тремя палубами это где-то семь с половиной метров, значит две ветви веревки — пятнадцать метров. Я отрезал около двадцати, все в порядке, запас на всякий случай есть.

Я завязал узел на поясе, но, там где я стою, леерного ограждения нет. Шлюпбалка и перед ней голый кусок палубы. Хотя вот подходящая вещь — рукоять редуктора шлюпбалки. Если перекинуть веревку через нее, подлезть под нее и натянуть, то в натянутом положении веревка с ее не соскочит — справа большая шайба. Я сбросил веревку вниз, перекинув ее через рукоять.  Проверив узел на поясе, я собирался лечь на палубу и начать спуск, но тут… Надо вам сказать, что рукоять находилась в нижнем положении и была сантиметров на тридцать ниже моей талии. Веревка натянулась, и кто-то внизу ее сильно дернул. Этот рывок едва не перекинул меня через рукоять, к тому же судно в этот момент тоже качнулось в эту сторону и я вполне мог улететь по скользкой палубе за борт.

Дальнейшими моими действиями руководил инстинкт самосохранения. Я вцепился в шлюпбалку обеими руками,  тому, кто захотел стянуть меня за борт, придется тащить шлюпбалку вместе со мной. Но что делать? Я не мог  высвободить даже одну руку чтобы развязать узел на поясе или вынуть нож, ведь все было таким мокрым и скользким, что держаться нужно было только двумя.

Тут натяжение веревки ослабло — видимо кто-то раздумал стаскивать меня с корабля. Но затем последовали с короткими интервалами еще три таких же рывка. Я почувствовал облегчение — это был наш с Макдональдом условный сигнал о возвращении. Должно быть, мой друг увидел, услышал, а то и просто почувствовал, как мимо иллюминатора змеей проскользнула веревка, понял, что это могу быть только я, и дал сигнал, что он меня ждет. Только бы он не привязал тот конец веревки к чему-нибудь, тогда чтобы спуститься мне придется искать другую веревку или привязать свой конец, и то и другое очень-очень нежелательно. Я четыре раза дернул веревку, подождал немного и снова послал сигнал, опять подождал и потянул веревку, где-то на метр. Она пошла свободно, видимо Макдональд все понял. С легким сердцем я начал спуск.

Оказавшись в лазарете, я первым делом отвязал от себя веревку, высунувшись в иллюминатор, стащил ее с рукояти редуктора и она исчезла в морской пучине. Затем отвязал обе веревки от ножки кровати и они последовали за своей подругой. Закрыв иллюминатор, я задернул шторы и включил свет.

Макдональд и Буллен разглядывали меня с каменными лицами. Макдональд — потому что мое благополучное возвращение означало вполне возможный успех, и он знал, нельзя чтобы остальные прочитали об этом по его лицу. Буллен — потому что не хотел ставить меня в неловкое положение, ведь попытка силой захватить мостик явно потерпела неудачу. Лица Сьюзен и Марстон выражали явное разочарование, видимо они надеялись на большее. Так что бурной радости по поводу моего возвращения не последовало.

— Сьюзен, включите обогреватели на полную мощность. У нас тут после после того, как иллюминатор был открыт так долго, температура, как в холодильнике. Каррерас будет здесь с минуты на минуту и первым же делом это заметит. После этого принесите мне полотенца. Доктор, помогите Макдональду перебраться на свою кровать. Живее, живее! Почему это, кстати, вы и Сьюзен не в постелях? Каррерас может удивиться вашему ночному бдению. 

— Мы собирались оказать этому джентльмену вооруженное сопротивление, — напомнил мне Макдональд. — Да вы окоченели, мистер Картер, посинели от холода. И дрожите, как будто все это время находились в холодильнике.

— Знаешь, именно так я себя и чувствую. 

Мы переволокли Макдональда, не слишком заботясь о деликатности, на его койку, натянули на него простыни и одеяла, затем я содрал с себя одежду и начал растираться полотенцем. Несмотря на все мои усилия, дрожь остановить мне не удалось.

— Ключ! — воскликнул Макдональд. — Ключ в двери!

— О, боже! — я и забыл про него совсем. — Сьюзен, пожалуйста. Отоприте дверь. В кровать. Быстрее. Вы тоже, доктор. 

Я взял у нее ключ, сдвинул штору, открыл иллюминатор и выбросил ключ в океан. За ним тут же последовали мой костюм, носки, мокрые полотенца. Но сначала я догадался вынуть из кармана пиджака отвертку и нож Макдональда. Немного пригладил волосы, придав им ту степень порядка, которую можно ожидать у человека, беспокойно проспавшего несколько часов, и, как мог, помог доктору Марстону. Он заменил пластырь у меня на голове и наложил новые шины и свежие бинты на мою ногу. Затем свет погас, и лазарет снова погрузился в темноту.

— Мы ничего не забыли? — спросил я. — Не покажет что-нибудь, что меня здесь не было?

— Ничего. Думаю, что ничего такого нету, — отозвался боцман. — Уверен даже.

— Обогреватели? — не успокаивался я. — Вы их включили? Здесь страшный холод.

— Не так уж тут холодно, малыш, — хриплым шепотом сказал Буллен. Просто ты замерз. Марстон, у вас есть…

— Грелки, — перебил его Марстон. — Есть пара. Вот они, — он в темноте бросил грелки мне на койку. — Заранее приготовил. Я так и подозревал, что эти холодные ванны с морской водой и дождь твою лихорадку не вылечат. А вот тебе еще стакан. Капли бренди на дне должны убедить Каррераса, как туго тебе приходится.

— Могли бы и полный дать.

— А я какой даю?

Вместо ожидаемого общего потепления неразбавленное бренди произвело на меня весьма странное действие. Глотку мне обожгло как будто расплавленным свинцом, и хотя этот жгучий огонь прокладывал внутри меня путь все ниже и ниже к желудку, снаружи мне стало еще холоднее.

— Кто-то идет, — неожиданно прошептал Макдональд.

Я успел только поставить пустой стакан на тумбочку. Ни на что другое у меня не хватило времени, даже на то, чтобы улечься и закрыться одеялом. Распахнулась дверь, зажегся верхний свет и Каррерас, с неизбежной картой под мышкой, направился через лазарет к моей койке. Как обычно, он полностью контролировал все свои эмоции. Беспокойство, напряжение, предвкушение схватки — он не мог не чувствовать всего этого, не мог не испытывать скорби по погибшему сыну, но на лице его переживания никак не отражались.