— А фрегат вы, естественно, — вставил я, — для этого дела использовать не могли. И радиус действия маловат, и сильного волнения не выдерживает, и отсутствует оборудование достаточной грузоподъемности для перегрузки тяжелых контейнеров. Да и подозрительно, слишком подозрительно. А «Кампари»? Кто хватится «Кампари», если он на несколько дней где-нибудь задержится? Разве что наша главная контора.

— О вашей конторе позаботились, — успокоил меня Каррерас. — Неужели вы думаете, что мы допустим столь очевидный просчет? На борту есть наш собственный передатчик, и он давно уже в работе. Уверяю вас, наши радиограммы о плавании «Кампари» регулярно идут в эфир.

— Так вы и это устроили. А скорость «Кампари» выше, чем у большинства торговых судов, это большой океанский корабль, практически для любой погоды, у него первоклассный радар и мощные грузовые стрелы. — Я сделал паузу и взглянул на него. — У нас даже палуба на носу и на корме усилена под установку платформ для пушек. На английских кораблях так делается на случай войны. Но учтите, что снизу все равно надо укреплять балками — а это работа на два дня. Иначе после за пары выстрелов все придет в негодность без возможности быстрого восстановления.

— Пара выстрелов — это все, что нам надо.

Я задумался над этой репликой. Пара выстрелов. Что-то не сходятся тут концы с концами. Что задумал Каррерас?

— О чем, ради всего святого, вы говорите? — устало спросила Сьюзен. — Усиленные стальные палубы, балки, что все это такое?

— Пойдемте со мной, мисс Бересфорд, и я с удовольствием продемонстрирую вам, что я имею в виду, — предложил Каррерас. — Помимо всего прочего, я убежден, что ваши почтенные родители очень беспокоятся о вас. Я зайду к вам попозже, мистер Картер. Пойдемте, мисс Бересфорд.

Она с сомнением, колеблясь, посмотрела на него. Я вмешался:

— Конечно, идите, Сьюзен. А вдруг повезет? Один приличный толчок, когда он около поручня поскользнется. Главное, поймать момент.

— Ваше англосаксонское чувство юмора быстро надоедает, — ехидно заметил Каррерас. — Посмотрим, сумеете ли вы его сохранить в ближайшие дни.

С этими зловеще прозвучавшими словами он вышел.

Марстон поднял на меня глаза. Недоумение в его взгляде сменилось усиленной работой мысли. — Неужели Каррерас имел в виду именно то, о чем я думаю?

— Именно это. Грохот, что вы слышите — пневматические дрели. В укрепленных секциях на кормовой и носовой палубах существуют отверстия для для установки британских орудий нескольких типов. Орудия Каррераса, вероятно, куплены в стране с другими стандартами, и ему приходится сверлить новые отверстия.

— Так он собирается установить орудия?

— Они у него в двух контейнерах. Почти наверняка в разобранном виде, приготовленные для быстрой сборки. Они скорее всего не очень большие. Солидное орудие можно установить только в доке. Во всяком случае, они достаточно большие, чтобы остановить корабль с золотом.

— Я этому не верю, — запротестовал Марстон. — Ограбление в открытом море? Пиратство в наш век? Смешно! Это невозможно!

— Скажите это Каррерасу. У него нет ни малейшего сомнения в том, что все это очень, очень возможно. У меня тоже. Можете вы мне сказать, что в состоянии его остановить?

— Но нам надо его остановить, Джон. Мы должны его остановить!

— Зачем?

— Господи! Зачем? Так что, пусть он скрывается с черт его знает сколькими миллионами фунтов?

— Вас только это беспокоит?

— Конечно, — огрызнулся Марстон. — Да и любой на моем месте забеспокоился бы.

— Вы несомненно правы, доктор, — неожиданно согласился я. — Но для такой работы я, как вы видите, не совсем  в нужной физической форме. 

В мыслях мои слова звучали совсем по-другому: «Да подумай ты хоть чуть-чуть, старый лентяй, и забеспокоишься в десять раз сильнее, чем сейчас. Причем уже не о деньгах. И все равно только вполовину того, как озабочен я». А я был смертельно озабочен и испуган, очень испуган. Каррерас умен, спору нет, но, может быть, все-таки на самую малость меньше, чем сам об этом думает. Он сделал ошибку, когда оказался слишком втянутым в разговор, а когда человек оказывается излишне втянутым в разговор и ему надо что-то скрыть, он совершает новую ошибку — говорит либо слишком много, либо слишком мало. Каррерас совершил обе эти ошибки. Ему, конечно, нечего было волноваться, не проговорился ли он. Он не мог проиграть. Сейчас, во всяком случае.

Появился завтрак. Есть не хотелось, но я поел. Было потеряно слишком много крови, и нужно было набраться сил для работы предстоявшей мне этой ночью. Спать не хотелось, но нужно было выспаться днем, и я попросил у Марстона снотворное. Последнее, что почувствовал, прежде, чем провалился в сон, было ощущение сухости во рту, той сухости, которая всегда сопутствует сильному страху. Но я убедил себя, что это не страх, совсем даже не страх. — Просто эффект от снотворного.

Четверг. 16.00–22.00.

Когда я проснулся, день клонился к вечеру. Было около четырех. До заката оставалось еще добрых четыре часа, но в лазарете уже горел свет, а небо было совсем темное, как ночью. Мрачные, набухшие, низкие тучи поливали море косыми струями ливня, и даже сквозь закрытые двери и иллюминаторы доносился высокий, тонкий звук, не то вой, не то свист ураганного ветра, рвущего такелаж.

«Кампари» содрогался, как наковальня под ударами молота. Он по-прежнему шел быстро, недопустимо быстро для такой погоды, продираясь сквозь волны, накатывавшиеся на корабль справа по носу. В том, что это никакие не сверхвысокие, а вполне обычные для тропического шторма волны, я был совершенно уверен. «Кампари» приходилось так туго просто потому, что он слишком быстро пробивал себе дорогу через бушующее море. Удары волн скручивали корабль — а это самая страшная угроза прочности его корпуса. С регулярностью метронома «Кампари» врезался правым бортом в поднимающуюся волну, задирал нос и кренился на левый борт, забираясь на нее, на мгновение замирал в нерешительности и, резко качнувшись вправо, устремлялся вниз по склону пробежавшей волны, чтобы снова уткнуться правой скулой во вздымающуюся гору следующей. Толчок этот сопровождался такой встряской, что еще несколько секунд весь корабль, до последней заклепки, до последнего листа обшивки, дрожал противной, изматывающей нервы дрожью. Вне всякого сомнения кораблестроители с Верхнего Клайда, построившие «Кампари», сработали на славу, но они не могли рассчитывать на то, что их детище попадет в руки маньяка. Даже сталь может разрушиться при такой эксплуатации.

— Доктор Марстон, — попросил я. — Попытайтесь вызвать Каррераса по телефону.

— Ага, проснулся, — он покачал головой. — С час назад я лично с ним беседовал. Он на мостике и говорит, что останется там всю ночь, если будет нужно. И он больше не собирается снижать скорость. Говорит, что и так уже ее сбросил до пятнадцати узлов.

— Парень тронулся. Слава богу, у нас стабилизаторы. Не будь их, мы уже давно бы перекувырнулись.

— А могут они бесконечно выдерживать такие вещи?

— Весьма маловероятно. Как там капитан и боцман?

— Капитан пока спит. Все еще бредит, но дышит легче. А своего приятеля Макдональда можешь спросить сам.

Я перекатился на другой бок. Боцман на самом деле не спал и глядел на меня, ухмыляясь.

— Поскольку вы изволили пробудиться, не позволите ли мне удалиться и прикорнуть часок в амбулатории? — спросил Марстон. — Мне бы этого хватило.

По его виду я бы этого не сказал: доктор выглядел бледным и измученным.

— Мы позовем вас, если что-нибудь будет не так, — я проследил, как он вышел, и обратился к Макдональду: — Хорошо выспался?

— А что толку, мистер Картер? — он улыбнулся. — Хотел встать, а доктор что-то заупрямился.

— Удивлен? А ты знаешь, что у тебя разбита коленная чашечка, и ты пойдешь по-настоящему не раньше, чем через несколько недель? — По-настоящему он никогда не пойдет,  но говорить ему сейчас об этом не стоило.