Однако больше меня заинтересовали два человека, выбравшиеся из «паккардов» последними. Первый был приблизительно моего возраста и роста, но на этом сходство между нами кончалось. Он был похож разом на Рамона Наварро и на Рудольфа Валентино[3], но красивей их обоих. Высокий, широкоплечий, смуглый от загара, с превосходно очерченным классическим римским профилем, блестящими кудрями черных волос, узенькой полоской усов, великолепными ровными зубами, казалось, источавшими ту неоновую фосфоресценцию, которая заметна независимо оттого, полдень или кромешная ночь вокруг. Он бы пропал, вероятно, окажись хоть на часок в любом женском колледже. При всем том это был не салонный красавчик. Мощный подбородок, благородная осанка, легкая, пружинистая походка боксера — все выдавало в нем человека, знающего себе цену. С прибытием этого молодца хоть мисс Бересфорд от меня отстанет.

Второй мужчина представлял собой слегка уменьшенную копию первого. Те же черты лица, те же зубы, те же усы и волосы, только уже седеющие. Ему можно было дать лет пятьдесят пять. В нем угадывались уверенность и властность, которые придаются человеку либо большими деньгами, либо высоким постом, либо тщательно лелеемой самоуверенной глупостью. Я догадался, что это, должно быть, тот самый сеньор Мигель Каррерас, который внушал такой страх нашему агенту. Почему, кстати?

Спустя десять минут весь наш груз был на борту. Остались только три ящика с гробами в кузове грузовика. Я следил, как боцман командует заводкой строп под первый ящик, когда позади меня на редкость противный голос сказал:

— Это мистер Каррерас, сэр. Меня послал капитан Буллен.

Я повернулся и смерил четвертого помощника Декстера тем взглядом, который приберегал специально для него. Декстер был единственной паршивой овцой в экипаже нашего судна, но капитана нельзя было корить за это. Капитан Буллен поделать в данной ситуации ничего не мог. Декстер приходился сыном и, к несчастью, наследником лорду Декстеру, президенту и председателю совета директоров «Голубой почты». Лорд Декстер, унаследовавший в пятнадцать лет около десяти миллионов и в дальнейшем искренне считавший свое возвышение результатом исключительного трудолюбия, взлелеял странную идею заставить собственного сына начать карьеру с самого низа и услал его лет пять тому назад на флот юнгой. Четвертый помощник Декстер был вполне привлекательным внешне юношей, двадцати одного года от роду, с белокурыми волосами, голубыми, слегка навыкате глазами, неприятным, хотя и неподдельным, акцентом выпускника закрытой школы и весьма ограниченным интеллектом, 

— Здравствуйте сэр, — я пожал протянутую руку Каррераса и внимательно посмотрел на него. Спокойные темные глаза, любезная улыбка не могли скрыть того факта, что морщин у него  гораздо больше, нежели было заметно издали. С другой стороны, они не могли скрыть и того, что впечатление властности и уверенности при близком рассмотрении только усиливалось, и я выбросил из головы мысль, что это впечатление может создавать напыщенная глупость. Это было настоящее, и все тут.

— Мистер Картер? Рад познакомиться, — пожатие было твердым, а поклон был поклоном, а не небрежным кивком. Отличный английский выдавал выпускника одного из старейших университетов Новой Англии. — Меня интересует погрузка этих ящиков, если вы, конечно, позволите.

— Конечно, сеньор Каррерас, — неотесанный англосакс Картер не собирался уступать в учтивости латиносу. Я махнул рукой в сторону люка. — Какие могут быть разговоры. Лучше вам встать у правого борта, вон там, справа от люка.

— Я знаю, где правый борт, а где левый — улыбнулся он. — Мне приходилось командовать собственными кораблями. Но такая работа мне не понравилась.

Он стал наблюдать, за работой Макдональда, а я повернулся к Декстеру, не проявлявшему ни малейшего желания сдвинуться с места. Он никогда не торопился что-нибудь сделать, не испытывая при этом ни малейших угрызений совести. Это был ужасно толстокожий субъект.

— Чем вы в настоящее время занимаетесь, четвертый? — осведомился я.

— Помогаю мистеру Каммингсу.

Это означало, что он ничем не занят. Каммингс заведовал хозяйственной службой судна, был асом в своем деле, никогда не нуждавшимся в чьей-либо помощи. У него был только один недостаток, воспитанный долгими годами обслуживания пассажиров. Он был слишком вежлив. Особенно по отношению к Декстеру. Я распорядился:

— Возьмите карты, что мы получили в Кингстоне. В них давно пора внести коррекцию, не так ли? — предложение это таило весьма реальную опасность, что через пару дней мы выйдем прямиком на рифы Багамских островов.

— Но мистер Каммингс ждет.

— Карты, Декстер.

Он чуть не съел меня взглядом. Лицо его постепенно мрачнело, затем он четко сделал поворот кругом и зашагал. Я отпустил его на три шага и негромко сказал:

— Декстер!

Он остановился и не торопясь обернулся.

— Карты, Декстер, — повторил я. Не меньше пяти секунд он простоял застыв, пытаясь меня переглядеть, но вынужден был опустить глаза.

— Есть, сэр. — Слово «сэр» было произнесено с такой интонацией, что в его чувствах по отношению ко мне сомневаться не приходилось. Он снова повернулся и строевым шагом двинулся дальше. Шея сзади стала пунцовой. Мне было наплевать. К тому времени, когда он займет кресло папаши, меня на этой службе уже не будет. Проводив его взглядом, я повернулся к Каррерасу, смотревшему на меня внимательно и оценивающе. Старший помощник Картер был положен на одну чашу весов, а другая понемногу нагружалась гирями. То ли я прервал этот процесс на середине, то ли сведения предназначались исключительно для личного пользования, но результат мне сообщен не был. Каррерас не спеша повернулся и направился по правому борту к трюму номер четыре. Я впервые заметил узенькую ленточку черного шелка на левом лацкане его серого костюма. Она не слишком гармонировала с белой розой, которую он носил в петлице, но, возможно, это странное сочетание являлось в их стране символом траура.

Похоже, что так оно и было, потому что, пока ящики поднимались на борт, он застыл, вытянув руки по швам. Когда третий ящик уже качался над трюмом, он небрежным жестом снял шляпу, как будто чтобы насладиться неожиданно налетевшим с севера, со стороны моря, легким прохладным бризом, и, держа шляпу в левой руке, под ее прикрытием украдкой перекрестился правой. И вдруг, при всей дикой жаре, меня бросило в озноб, как будто мороз прошел по коже. Не знаю уж почему, проем люка трюма номер четыре показался мне разверстой пастью могилы. У меня одна из бабушек шотландка, может быть мне от нее по наследству достался дар предвидения? Глупости, успокоил я сам себя, просто это от слишком плотного обеда.

То, что так встревожило меня, на Каррераса ни малейшего влияния не оказало. Он снова надел шляпу, когда последний из ящиков мягко коснулся дна трюма, посмотрев на него несколько секунд. Проходя мимо меня, приподнял шляпу и улыбнулся ясной, безмятежной улыбкой. Я не нашел ничего лучшего, как улыбнуться в ответ.

Спустя пять минут ископаемый грузовик, два «паккарда» и джип уехали, и Макдональд руководил процессом закрытия люка трюма номер четыре. В пять часов вечера, за час до крайнего срока, на самом гребне прилива теплоход «Кампари» медленно прошел над отмелью у входа в гавань и взял курс на северо-запад, освещенный заходящим солнцем, унося с собой контейнеры с оборудованием, покойников, кипящего от злости капитана, недовольную команду и донельзя возмущенных пассажиров. В этот изумительный июньский вечер никого на судне никак нельзя было назвать счастливым.

Вторник. 20.00–21.30.

К восьми часам вечера контейнеры с оборудованием и гробы остались, по всей вероятности, в том же состоянии, что и в пять часов, но среди живого груза было заметно явное изменение к лучшему, от глубокого и всеобщего недовольства к состоянию, близкому к удовлетворенности жизнью.