— Его нет в каюте, — сказала Сьюзен. Мы стояли около окна в каюту Сердана. — Его там нет. Свет не горит.

— Наверно, опущены шторы, — нетерпеливо возразил я. — Весь корабль затемнен. Готов поспорить, что мы идем даже без ходовых огней.

Еще одна молния связала на мгновение огненной лентой темную тучу с верхушкой мачты «Кампари», и мы прильнули к переборке.

— Я быстро.

— Подождите, — она схватила меня обеими руками. — Шторы не опущены. При вспышке я видела все в каюте.

— Вы видели, — по неизвестной мне самому причине я перешел на шепот, — там кто-нибудь есть?

— Я не успела рассмотреть. Это было так быстро.

Я прижался лицом к иллюминатору. Тьма в каюте была абсолютной — абсолютной до тех пор, пока следующая молния не осветила надстройки корабля. На мгновение увидел свое лицо в маске, выпученные глаза, отраженные стеклом, и невольно вскрикнул, потому что увидел и еще кое-что.

— Что такое? — хрипло спросила Сьюзен. — В чем дело?

— Вот в чем дело. Смотрите.

Я вытащил фонарь Марстона, заслонил свет сбоку ладонью и направил луч через стекло внутрь каюты.

Кровать стояла, почти рядом с иллюминатором. Сердан лежал одетый на кровати и как завороженный следил глазами за лучом фонаря. Широко открытыми, безумными глазами. Седые волосы его были не на своем обычном месте, они слегка сдвинулись назад, открыв под собой его собственную шевелюру. Черные волосы, иссиня-черные волосы и странная седая прядь. Черные волосы и седая прядь на макушке. Где я видел кого-то с такими волосами? Когда я слышал об обладателе таких волос? И вдруг меня осенило: именно «слышал», а не «видел». Я знал ответ. В описании доктора Кэролайна, стащившего «Торнадо», говорилось о черных волосах с седой прядью на макушке. Я погасил фонарь.

— Сердан! — в голосе Сьюзен отразились и потрясение, и неверие, и полное отсутствие понимания происходящего. — Сердан! Связан по рукам и ногам и привязан к кровати, шевельнуться не может. Сердан? Но… нет-нет! — она была готова расплакаться. — Джонни, что все это значит?

— Теперь я знаю, что все это значит, Сьюзен.

Вне всякого сомнения, я точно знал, что это значило, но лучше бы мне этого не знать. Это мне раньше только казалось, что боюсь, когда я только догадывался. Но время догадок прошло, господи, уже прошло. Теперь я знал правду, и эта правда была много хуже, чем себе можно только представить.

Справившись с растущим ужасом, довольно спокойно поинтересовался пересохшими губами:

— Вам приходилось грабить могилы, Сьюзен?

— Мне приходилось… что? — голос изменил ей. Когда он снова вернулся, в нем были слезы. — Мы оба измотаны, Джонни. Спустимся к себе. Хочу обратно в лазарет.

— У меня для вас новость, Сьюзен. Я не помешанный и я не шучу. И молю бога, чтобы эта могила не оказалась пустой.

Я схватил ее за руку и увлек за собой. При вспышке молнии увидел ее лицо. Глаза были полны ужаса и смятения. Любопытно, какой ей показалась моя физиономия?

Четверг. 22.00 — полночь.

Неудивительно, что в кромешной тьме, прорезаемой только вспышками молний, при дикой качке «Кампари», учитывая мою больную ногу и необходимость соблюдать все меры предосторожности, путь до трюма № 4, расположенного в кормовой части судна, занял у нас по крайней мере четверть часа. Зашли в кладовую боцмана за некоторыми инструментами и электрическим фонарем. А когда мне с великим трудом удалось открыть трюм, то посветив вниз в мрачные его глубины, я ужаснулся. Хотя фонарь светил не слишком ярко, но все же достаточно, чтобы узреть безобразие творившееся в трюме № 4. По выходе из Карраччо я распорядился закрепить груз, но не по штормовому, по той вполне уважительной причине, что как только где-либо погода портилась, «Кампари» всегда уходил на всех парах в противоположную сторону.

Но сейчас Каррерас вел корабль к центру тайфуна и либо не побеспокоился, либо просто забыл усилить крепление груза. Почти наверняка забыл, потому что трюм № 4, мягко говоря, представлял собой угрозу жизни всех на борту, в том числе Каррераса и его команды. По меньшей мере десяток тяжелых ящиков, вес некоторых наверняка был больше тонны, сорвался с креплений и теперь носился по трюму, как стадо бегемотов, играющих в футбол, ударяясь вслед за наклоном судна то на еще державшийся груз в кормовой части трюма, то на переднюю переборку, то на борта корабля. Помогали этим ящикам части контейнеров, в которых люди Каррераса и их пушки были приняты на борт. Долго такое продолжаться не могло, возникновение гибельной для судна течи было лишь вопросом времени.

Это ужасное зрелище хорошо дополняло звуковое сопровождение — постоянный металлический скрежет по стальному полу обтянутых железными полосами ящиков, пронзительный, гнусный, сводящий зубы визг, который закономерно и всякий раз неожиданно оканчивался резкими, потрясавшими весь трюм, ударами. И вся эта какофония усиливалась в десять раз замкнутой пещерой трюма. Я бы, пожалуй, не выбрал это место для послеобеденного отдыха.

Посветив на вертикальный стальной трап, уходящий в недра трюма, я отдал фонарь Сьюзен:

— Спускайтесь вниз по этой лестнице. Там внизу, ее основание огорожено почти метровой высоты стенкой с проходами. Стойте там, ждите меня, закрою крышку трюма и присоединюсь к вам.

Проследив, как она медленно спускается, принялся за весьма нелегкую работу. Закрою крышку трюма. — Легко сказать, да трудно сделать. Трюм должен выглядеть закрытым, брезентовый чехол должен лежать сверху крышки, а закрепить и его и крышу можно только находясь на палубе. Вот такая передо мной стояла задача. Если кому-то взбредет в голову шальная мысль прогуляться по палубе — особенно если учесть, что Каррерас не натягивал штормовые леера, — то все шансы за то, что безумец не заметит незакрепленный брезент, а если и заметит, то либо пройдет мимо, либо, как максимум, закрепит его. Ну, если уж его любознательность дойдет до того, что он приподнимет брезент и обнаружит незакрепленную крышку люка, то тут уж ничего не попишешь.

По трапу я спускался медленно и неуклюже из-за сильной боли в ноге — мое мнение об обезболивающем Марстона было явно ниже его собственного. Здесь, в глубине, грохот усилился вдвое, а зрелище толкающихся по трюму бегемотов-ящиков выглядело еще страшнее.

— Где же гробы? — спросила Сьюзен. Я ведь сказал ей лишь то, что мы собираемся обследовать некие гробы. Я не мог заставить себя сообщить ей, что мы могли в них обнаружить.

— Они упакованы в деревянные ящики. Три штуки, в кормовой части трюма.

— В кормовой? — она повернула голову, подняла фонарь и взглянула на скользящие по полу обломки и скрежещущие контейнеры. — Да нас расплющит, прежде чем мы пройдем полпути.

— Весьма вероятно, и тем не менее не вижу другого выхода. Подождите меня минутку.

— Вы! С вашей ногой! Да вы еле ковыляете. Нет, нет! — прежде чем я успел ее удержать, она, проскользнув через проход в ограждающей стенке, бросилась бегом через трюм. Она то и дело спотыкалась о рассыпанные обломки, но каждый раз ей удавалось сохранить равновесие, вовремя остановиться или ловко увернуться от проносящегося мимо ящика.

Она была проворна и легка, это надо признать, но измученная морской болезнью, утомленная постоянным напряжением сил в борьбе с качкой, она не должна была добраться до цели.

Тем не менее Сьюзен это сделала, и я увидел, как она размахивает фонарем. Мое восхищение ее смелостью могло сравниться разве только со злостью на ее поступок. Что, интересно, она собиралась делать с этими гробами, когда найдет: перетаскать их руками обратно по одному?

Но их там не оказалось, так как, осмотрев все, она покачала головой. И вот она уже бежит обратно. Громыхающий ящик устремляется в спину ей сзади. Я пытаюсь заорать, предупредить, но крик застревает у меня в горле, превратившись в шепот, правда, она не услышала бы и крика. Ящик ударил ее в спину, бросил на пол, и потащил перед собой, как будто был наделен человеческой, вернее бесчеловечной склонностью к злу и вознамерился лишить ее жизни, ударив о переднюю переборку. И только в последний миг перед тем, как ей умереть, нос «Кампари» пошел вверх и контейнер, заскрежетав, остановился в метре от переборки, а Сьюзен осталась неподвижно лежать между ними. Я был по крайней мере в пяти метрах от нее, но совершенно не мог восстановить в памяти, как сумел добраться туда и обратно. Хотя все же сделал это, ибо неожиданно мы оба оказались на нашем островке безопасности, и она прильнула ко мне, как будто я был последней оставшейся ей в мире надеждой.