— Так будет надежно? — поинтересовался доктор Кэролайн. Судя по всему, он совсем пришел в себя, если не считать учащенного дыхания и крупных капель пота на лбу.

— У них нет никаких причин что-либо здесь искать.

— Что вы предлагаете делать дальше?

— Уносить отсюда ноги как можно скорее. Хватит испытывать удачу. Но сначала гроб. Нужно чтобы он весил как прежде и привинтить крышку.

— А куда мы отправимся потом?

— Вы вообще никуда не пойдете. Вы останетесь здесь. — Я доходчиво объяснил ему, почему это вдруг он должен остаться здесь, разъясняя некоторые подробности, усиленно подчеркивал основную мысль, что его единственный шанс на спасение заключался именно в пребывании здесь. Поначалу мое предложение вызвало у него вполне понятную, почти истерическую панику, но поняв, что другого выхода нет, он мужественно согласился. — Сработала полученная только что закалка.

Через пять минут я закрутил последний шуруп в крышку гроба, спрятал отвертку в карман и покинул трюм.

Мне показалось, что ветер немного утих, а дождь, вне всякого сомнения, разошелся еще сильнее. Крупные, тяжелые капли отскакивали брызгами от мокрой палубы.

Я неторопливо двинулся вперед. Теперь, когда самое страшное было позади, испортить все ненужной спешкой было совершенно ни к чему. Я превратился в черную тень, под стать мраку ночи. Никакое привидение не могло сравниться со мной бесшумностью. Однажды рядом со мной прошли двое часовых, в другой раз я сам прошел мимо еще одной парочки, пытавшейся спрятаться от холодного дождя за надстройкой. Никто из них меня не заметил, никто и не подозревал о моем присутствии. Впрочем, так и должно было быть. Именно по этой причине собака никогда не поймает зайца: жизнь ценится дороже, чем завтрак.

А направлялся я к радиорубке. Здесь мне предстояло разыграть последнюю карту, оставшуюся у меня на руках. Висячий замок был заперт. Внутри, следовательно, никого не было. Я спрятался за ближайшей шлюпкой и принялся ждать. Тот факт, что внутри никого не было, совсем не означал, что там никто не появится в ближайшем будущем. Тони Каррерас как-то обмолвился, что их подставные радисты на «Тикондероге» сообщают курс и положение каждый час. Судя по всему, Карлос, убитый мною радист, как раз ожидал такого сообщения. Через некоторое время должна поступить очередная радиограмма, и Каррерас, несомненно, должен прислать другого радиста, чтобы ее принять. Игра близилась к концу — теперь он уж точно ничего не оставит на волю случая. Но в ту же игру играл и я, причем надеялся на выигрыш. Мне вовсе не улыбалось быть застигнутым в радиорубке у работающего передатчика.

Дождь безжалостно барабанил по сгорбленной спине. Сильнее намокнуть я уже не мог, но замерзнуть мог вполне. Я и замерз, здорово замерз, и через пятнадцать минут уже стучал зубами без остановки. Дважды мимо меня проходили часовые. Каррерас действительно не полагался на случай в эту ночь. Оба раза я был уверен, что они меня обнаружат. Зубы стучали так интенсивно, что приходилось совать в рот рукав, дабы этот лязг меня не выдал. Но в обоих случаях часовые не проявили должной бдительности. Лязг зубов постепенно набирал силу. Неужели этот чертов радист так и не придет? Или я перехитрил сам себя, и все мои хитрые теоретические построения — полная ерунда? Может, радист вообще  придет через два часа? — К этому времени почти наверняка будет уже слишком поздно. Нет, нужно рисковать.  Пора. Я сидел на свернутом в бухту канате тали спасательной шлюпбалки, приняв решение поднялся, сделал три бесшумных шага и застыл. — Пришел радист. И я сделал три бесшумных шага назад.

Скрежет поворачивающегося в замке ключа, скрип открывающейся, затем щелчок захлопнувшейся двери, тусклый свет в зашторенных иллюминаторах. Наш приятель готовится к приему. Он надолго не задержится — это предположение было достаточно очевидным. Ровно столько, сколько нужно, чтобы принять сообщение о курсе и скорости «Тикондероги». И затем понесет его Каррерасу на мостик. Я предполагал, что Каррерас по-прежнему находится там. Характер человека так запросто не меняется. Как и раньше в критических случаях, в эти решающие часы он не мог быть где-либо, кроме мостика, не мог не взять на себя личную ответственность за судьбу им самим задуманной операции. У меня прямо перед глазами встала картина, как он берет листок с цифрами, улыбается удовлетворенно и делает вычисления по карте…

На этом месте мои размышления вдруг прервались. Как будто кто-то повернул во мне рубильник, и все замерло — сердце, дыхание, все органы чувств. Я ощутил то же, что испытал в течение тех кошмарных пятнадцати секунд, когда вместе с доктором Кэролайном ожидал взрыва «Торнадо». И все это потому, что до меня вдруг дошло то, что я мог сообразить и полчаса назад, если бы не был так занят переживаниями по поводу испытываемых мною неудобств. Каррерас до сих пор ни разу еще не делал окончательных выводов из полученных им цифр, не проконсультировавшись предварительно со своим верным штурманом, старшим помощником Джоном Картером.

Мало-помалу ко мне частично вернулась ясность мысли, но особого облегчения это не принесло. Иногда Каррерас откладывал консультацию на несколько часов, это верно, но сегодня не тот случай. До нашего рандеву с «Тикондерогой» оставалось не больше трех часов, и за консультацией Каррерас отправится немедленно. Едва ли его смутит то обстоятельство, что придется среди ночи будить больного человека. Можно поручиться, что через десять, от силы пятнадцать минут после получения сообщения он окажется у лазарета. И обнаружит, что дверь заперта изнутри. А далее… у Макдональда всего лишь пистолет с единственной обоймой, а Каррерас мог созвать сорок молодцов с автоматами. У сражения мог быть только один исход, вполне определенный, весьма скорый и совершенно непоправимый. Я до жути ясно представил себе бешено стучащие автоматы, поливающие свинцом всех — Макдональда и Сьюзен, Буллена и Марстона. Усилием воли я выгнал эту картину из головы. Она должна быть свободна и искать выход из вдруг возникшей катастрофической ситуации. Дело было вот в чем. Даже если я отправлюсь в лазарет тем же путем, что его покинул, прямо сейчас, отказавшись от отправки радиограммы, — в конце концов отправка ее не критично важна, пусть эти миллионы долларов испарятся, ведь многие человеческие жизни все равно будут спасены— я не успею добраться туда раньше Каррераса. Какие пятнадцать минут? Я и за полчаса туда не доберусь, если вообще доберусь. Героическое плавание от лазарета к корме едва меня не доконало, а обратный путь будет гораздо труднее и дольше. Ведь в первом случае, когда я вместе с веревками оказался в воде, то «Кампари», двигаясь от меня вперед, тем самым помогал мне приблизиться к корме. Но сейчас этого не будет.

Что же делать? Может убить радиста, когда он будет выходить из рубки. Безрассудства у меня было достаточно, чтобы решиться на такой шаг, а отчаянность давала определенные шансы на успех. Даже при наличии часовых вокруг. Таким образом, Каррерас никогда не получит этого сообщения. Но он будет его ждать. Наверняка. И он обязательно пошлет кого-нибудь выяснить причину задержки, и если этот кто-то обнаружит, что радист убит или пропал, то будет моментальный доскональный обыск по всему кораблю, все подозрительные места будут обшарены. В том числе, конечно, лазарет и как результат — бешено стучащие автоматы.

Думай, голова, думай. А зачем добираться до лазарета прежним путем, вот же решение!  Я нагнулся, нащупал рукой бухту каната, на которой до этого сидел, и отрезал от нее метров двадцать.  Свернул отрезанное аккуратными кольцами и пусть, лежит себе, ждет своего часа. Пошарил в карманах, нашел ключ от радиорубки, взятый у покойного Карлоса, и затаился в темноте под дождем.

Прошла минута, не больше, и появился радист. Он запер за собой дверь и направился к трапу, ведущему на мостик. Спустя тридцать секунд я уже сидел на только что освобожденном им месте и разыскивал позывной «Тикондероги».

Свое присутствие в рубке скрывать я не собирался, то есть свет не гасил. Это могло только вызвать подозрение у любого из часовых, который к удивлению своему услышал бы стук передатчика в темноте.