Лезть было невысоко — каких-нибудь шесть метров и я на палубе, но, лишь начав подниматься, я уже горько сожалел о том, что не навязал минувшей ночью на канате узлов. Канат намок и стал скользким мне приходилось изо всех сил сжимать руки, чтобы не съехать вниз. А этих сил у меня и не было. Даже когда мне удавалось хорошо ухватиться ногами, я подтягивался не более чем на десять сантиметров, и затем останавливался, отдыхал, вычерпывая из себя последние оставшиеся силы.
Разум, инстинкт, логика, здравый смысл — все говорило, что я не смогу достичь палубы. И все же я смог. Правда, как я преодолел последний метр, я не помню, видимо сознание меня покинуло и я очнулся уже лишь лежа на палубе.
Сколько времени я там лежал без сознания, этого я не знаю. Очнулся дрожа каждым мускулом тела, хрипло всасывая воздух в готовые разорваться легкие, скрежеща зубами от нестерпимой боли в руках и пытаясь не дать вновь себя окутать красному туману перед глазами. Меня опять вырвало. А затем медленно, страшно медленно, боль начала отступать, дыхание выровнялось, туман перед глазами рассеялся. Правда, перестать дрожать так и не смог. Мне повезло, что в ту ночь на палубе не оказалось какого-нибудь пятилетнего озорника, — он мог бы выкинуть меня за борт, не вынимая рук из карманов. Я окоченевшими, негнущимися и все же работающими пальцами, отвязал веревки от своего пояса, привязал их к стойке леерного ограждения над узлом каната, натянул веревку, которую держал в своих руках Макдональд, и три раза резко дернул. Через пять секунд пришел ответ — три отчетливых рывка. Теперь они знали, что первый этап моей операции прошел успешно. Я надеялся, что они порадовались этому больше, чем я сам. Честно сказать, это было несложно.
По меньшей мере еще пять минут я просидел там, прежде чем ко мне возвратилась некоторая часть сил, затем нетвердо поднялся на ноги и поковылял по палубе к трюму номер четыре. Крышка закрыта, брезент аккуратно натянут — значит внизу никого нет и не было. Впрочем, я так и предполагал. Выпрямившись, я огляделся вокруг и застыл под проливным дождем, струившимся по моему насквозь промокшему наряду. Не больше чем в пятнадцати метрах, прямо по направлению к корме я заметил, как в темноте вспыхнул и погас красный огонек. Прошло десять секунд, затем огонек появился снова. Мне приходилось слышать о непромокаемых сигаретах, но не до такой же степени непромокаемых. Однако кто-то на самом деле курил сигарету, в этом не было никакого сомнения.
Как падающая пушинка, только еще немного тише, я двинулся в направлении огня. При этом продолжал дрожать, но человеческое ухо, слава богу, не ощущает колебаний такой частоты. Дважды останавливался, чтобы уточнить направление и расстояние по вспыхивающему огоньку, и в конце концов остановился меньше чем в трех метрах от него. Я совсем ничего не соображал, иначе никогда бы этого не сделал: шальной луч фонарика — и все, приехали. Но никто фонарика не зажег. Опять загорелся огонек, и я разобрал наконец, что курильщик не стоял под дождем. Он находился под брезентом — большим брезентом, накрывавшим что-то огромное. Пушку, конечно пушку, установленную Каррерасом на корме, а брезент служил двоякой цели — закрывал механизм от дождя и скрывал его от посторонних взглядов с других кораблей, которые могли встретиться в течение дня.
Послышался разговор. Говорил не курильщик, а двое других, спрятавшихся где-то под брезентом. Это означало, что всего их трое. Трое охранников у одного орудия? Каррерас явно не собирался им рисковать. Но почему все-таки трое? Это уж слишком. И тут до меня дошло. Каррерас не просто болтал языком, когда в связи со смертью своего сына говорил о возможности предательства. Он действительно подозревал предательство поскольку его холодный, логический ум подсказывал, что никто из пассажиров и команды «Кампари» не мог быть виновным в гибели сына. Если его сын на самом деле погиб насильственной смертью, виновником ее мог быть только кто-то из его людей. Предатель, убивший его сына, мог нанести новый удар, мог попытаться нарушить планы. Вот почему охрану несут сразу трое. Так они могли следить друг за другом.
Я развернулся, миновал люк трюма и двинулся в кладовую боцмана. Там, пошарив в темноте, нашел то, что хотел — тяжелую свайку, и продолжал маршрут со свайкой в одной руке и ножом Макдональда в другой.
В каюте доктора Кэролайна было темно. Я был абсолютно уверен, что шторы были не спущены, но не стал доставать фонарик. Сьюзен говорила, что по палубам рыскают люди Каррераса — игра не стоила свеч. А так как доктор Кэролайн пока еще не был в трюме номер четыре, все шансы были за то, что он находится в своей кровати, связанный по рукам и ногам.
Поднявшись на следующую палубу, побрел к радиорубке. К этому времени пульс и частота дыхания уже почти вошли в норму, дрожь унялась, и я чувствовал, как руки снова обретают силу. Помимо постоянной тупой боли в шее, над которой потрудились ловкий обладатель мешка с песком и Тони Каррерас, я ощущал лишь резкое жжение в левом бедре, где морская вода попала на открытые раны. Без обезболивающего я давно бы уже плясал индейский боевой танец. На одной ноге, разумеется.
В радиорубке было темно. Я приложил ухо к двери, силясь различить малейший шум внутри, и уже, было, потянулся ласковыми пальцами к ручке, когда вдруг меня чуть не хватил разрыв сердца.
Громкий металлический звонок телефона вспорол тишину, едва не разорвав мою барабанную перепонку. Я прямо окоченел и секунд пять никакая жена Лота не могла бы со мной сравниться. Потом я мало-помалу пришел в себя и на цыпочках удрал — спрятался за одной из спасательных шлюпок.
Я услышал чье-то бормотание по телефону, увидел, как зажегся свет в радиорубке, открылась дверь, и из рубки вышел человек. Пока он доставал из правого кармана брюк ключ и выключал свет, я успел разглядеть его лицо. И мне почему-то подумалось, что это тот самый гад с автоматом, который убил Томми Вильсона и срезал очередью нас всех. Ведь это возможно, вполне возможно. У меня зачесались руки. — Ну, если мне предстоит этой ночью свести с кем-нибудь счеты, то пусть это будет именно он!
Он закрыл дверь, запер ее и вот он уже спускается по трапу на палубу «А». Я проследовал за ним и остановился на верхней площадке трапа. На нижней площадке трапа стояли трое. Одного из них с зажженным фонариком в руке я сразу узнал, это был сам Каррерас. Отраженный от переборки свет падал на эту группу, но двое остальных были мне не знакомы. Хотя я был уверен, что один из них — доктор Кэролайн. К ним присоединился радист, и вся четверка двинулась по направлению к корме. Я даже не подумал идти за ними — знал, куда они идут.
Десять минут. Об этом упоминалось в сообщениях о «Торнадо». Только два человека могли привести «Торнадо» в боевую готовность, и сделать это нельзя было быстрее, чем за десять минут. Интересно, знает ли Кэролайн, что ему осталось жить всего десять минут. И мне тоже было отпущено именно столько времени, чтобы сделать все, что мне предстояло сделать. Надо сказать, что времени мне было отпущено маловато.
Я стал спускаться по трапу, когда качающийся луч фонарика Каррераса еще не пропал из виду. Мне оставалось до палубы всего три ступеньки, когда я застыл на месте. Двое показались из-за угла надстройки. Они тихо разговаривая, склонив головы под проливным дождем, приближались ко мне. За струями ливня их темные смутные силуэты были почти неразличимы. Они, конечно, были вооружены и почти наверняка общепринятыми в этой банде автоматами, а у меня в руках лишь открытый нож да свайка. Я до боли в руках сжал свое оружие. Можно протянуть руку и дотронуться до обоих. Но спасибо Всевышнему, они не стали подниматься по трапу, а пройдя мимо, направились к противоположному борту и повернули за угол надстройки. Они прошли настолько близко от меня, что я видел их бороды. Если бы не мои маска и капюшон, они непременно заметили бы отблеск моего лица. Как они не заметили мой силуэт на третьей ступеньке трапа, было выше моего понимания. Единственное, более или менее правдоподобное объяснение было то, что оба они наклонили головы, защищаясь от проливного дождя.
