— Вытри слезы и расскажи Арчи о работе, которую предлагает ему твой отец.

Я достал у Арчи из наволочки веревку и стал завязывать ее конец вокруг пояса.

— Неужели ты собираешься доверить свою жизнь этой штуке? — Сьюзен полными ужаса глазами следила за этой процедурой. Голос ее откровенно дрожал. — Она же тоньше моего мизинца! 

В перестраховке винить ее было затруднительно: тонкий витой трос, не толще обычной бельевой веревки, вряд ли мог внушать доверие непрофессионалу. Даже я слегка волновался, хотя я и знал его свойства.

— Это нейлоновая веревка, мисс, — ласково разъяснил Макдональд. — Именно такими пользуются альпинисты в Гималаях. Вы ведь не думаете, что они доверяют свои жизни тому, в чем сами абсолютно не уверены? На ней можно повесить легковую машину — и то не лопнет.

Сьюзен смерила было его своим коронным взглядом «вам легко говорить, не ваша жизнь подвергается опасности», но прикусила губу и промолчала. Часы показывали полночь. Если я правильно разобрался в циферблатах «Торнадо», максимальное время задержки взрыва, которое можно было установить, — это шесть часов. Предположим, Каррерас перехватит корабль точно в намеченные пять ноль-ноль. По меньшей мере час ему нужен, чтобы скрыться. Таким образом, бомбу  они приведут в боевую готовность только после полуночи.

Все было готово. Дверь лазарета я предусмотрительно запер изнутри взятым у Тони Каррераса ключом, так что охранники не могли неожиданно войти в разгар событий. Если же они что-нибудь заподозрят и ворвутся силой, на этот случай у Макдональда имеется пистолет.

Сам Макдональд сидел теперь на моей койке около иллюминатора. Мы с Марстоном перетащили его туда. Док Марстон, чтобы унять боль, сделал ему укол. Я получил в два раза большую дозу — ведь мне, в отличие от боцмана, в эту ночь предстояло работать больной ногой, а ему только руками да плечами. А руки и плечи у Макдональда были в полном порядке. Самые сильные на «Кампари». Я чувствовал, что в эту ночь мне их сила пригодится. Только Макдональд знал мою цель. Только Макдональд знал, что я собирался вернуться тем же путем, что и уходил. Остальные верили в мой самоубийственный план атаки капитанского мостика, верили, что в случае успеха я вернусь через дверь лазарета. Они, правда, не верили, что я вернусь. Обстановка была далеко не праздничной.

Буллен не спал. Он неподвижно лежал на спине с каменным, угрюмым лицом. Одет я был в тот же вечерний костюм, что и прошлой ночью. Он еще не успел высохнуть, был покрыт коркой запекшейся крови. Я был без ботинок. В одном кармане лежал складной нож, в другом — завернутый в клеенку фонарик, на лице маска, на голове капюшон. Нога болела, я чувствовал себя как после тяжелого приступа лихорадки. Но это уже не в моей власти. Было сделано все, чтобы подготовиться как можно лучше.

— Свет! — скомандовал я Марстону. Щелкнул выключатель, и в лазарете стало темно, как в могиле. Я отдернул занавеску, открыл иллюминатор и высунул голову наружу.

Шел крупный, тяжелый дождь. Холодный, косой дождь. Капли через иллюминатор полетели на койку. Небо черное и без единой звезды. «Кампари» по-прежнему качался — немного с борта на борт, немного с носа на корму — но это была ерунда по сравнению с минувшей ночью. Корабль делал около двенадцати узлов. Выкрутив шею, я сумел посмотреть вверх. Никого. Высунулся еще дальше и посмотрел вперед и назад. Если этой ночью на «Кампари» и светился какой огонек, то я его не заметил. Можно было действовать.

Вернув половину моего туловища в каюту, я поднял бухту нейлоновой веревки, убедился, что конец ее привязан к ножке койки и выбросил бухту наружу, в темноту и дождь. Сделав последнюю проверку другой веревки, конец которой был завязан у меня вокруг пояса, и которую там же возле пояса  держал в своих руках Макдональд, а другой ее конец тоже был привязан к койке, сказал:

— Ну, я пошел.

Вполне возможно, что эту прощальную речь можно было произнести и с большим красноречием, но в тот момент ничего другого мне на ум не пришло. Капитан Буллен отозвался:

— Счастливого пути, малыш.

Он пожелал бы мне чего-нибудь более существенного, если бы знал, что я действительно замыслил. Марстон что-то буркнул. Сьюзен совсем ничего не сказала. Извиваясь, вперед ногами, оберегая больную ногу, я полез через иллюминатор и вскоре уже весь висел снаружи, опершись о проем локтями. Я скорее чувствовал, чем видел боцмана, готового травить конец, завязанный у меня на поясе.

— Арчи, — шепнул я тихо, — загни-ка еще разок свою байку. Про то, что все кончится хорошо.

— Ты вернешься прежде, чем мы заметим, что ты ушел, — бодро уверил меня он. — Смотри, не потеряй мой ножик.

Ухватившись двумя руками за веревку, выброшенную наружу, я заскользил вниз с той скоростью, с которой боцман успевал травить свой конец, и через пять секунд оказался в воде.

Она была темная и холодная, у меня перехватило дыхание. Резкий перепад температуры между теплым лазаретом и холодным океаном буквально парализовал меня. На мгновение я непроизвольно ослабил хватку, веревка заскользила между ладонями,  меня быстро понесло по ней вдоль судна, опомнившись, я снова с силой сжал ее. Боцману наверху наверно пришлось не сладко — неожиданный рывок должно быть, едва не выдернул его из иллюминатора.

Но к холоду можно притерпеться, более-менее привыкнуть, а вот к чему привыкнуть невозможно — это к  непроизвольному заглатыванию соленой воды в больших количествах каждые несколько секунд. А со мной именно это и происходило.

Я предполагал, что тащиться на веревочке за кораблем, делающим двенадцать узлов, перебирая веревку руками, постепенно смещаясь к корме, не слишком приятно, но никак не мог подумать, что это до такой степени плохо. В своих размышлениях я забыл учесть один фактор — волны.

Волны шли одна за одной, накрывая меня с головой, и я никак не мог приспособиться в промежутках между ними глотнуть воздуха, каждый раз глотая соленую воду. Я барахтался, извивался, крутился, выпрыгивал из воды, как попавшая на крючок рыба, вытянутая на поверхность быстроходным катером. Медленно, но очень верно, я тонул. Я задыхался и давился морской водой, она жгла мне ноздри и глотку, переполняла рот и желудок, и я чувствовал, что вода уже попала и в легкие. Все, я сдаюсь, надо возвращаться, и немедленно. У нас была установлена целая система сигналов, и теперь я начал бешено дергать за завязанный вокруг пояса трос, уцепившись за другой левой рукой, чтобы Макдональд начинал меня вытаскивать. Но из этого ничего хорошего не получилось. Ведь до этого я так барахтался в воде, что Макдональд постоянно ощущал рывки веревки и перестал обращать на них внимание, поскольку нельзя было понять сигнальные они или не сигнальные. Я пытался подтянуться на веревке, уходящей вверх под углом, сам, но под напором обрушивающейся на меня воды это было невозможно. Когда ослаблялось натяжение троса, завязанного на поясе, мне требовалась вся сила обеих рук, чтобы просто удержаться на месте, вцепившись в другой трос. Но подтянуться хоть на несколько сантиметров волны мне не давали. Было понятно, что долго мне так не провисеть.

Спасение пришло совершенно случайно. Никакой моей заслуги тут не было. Очередная волна перевернула меня на спину, и я обнаружил, что в этом положении я, по грудь подтянувшись  на веревке из воды, нагнув голову к груди между вытянутых рук, могу дышать. В легкие врывался воздух — не вода. Я дышал. Когда находился в таком положении. И вот поймав эту спасающую позицию, я, не теряя времени, стал перебирать руками веревку и меня понесло вдоль корпуса, Макдональд продолжал травить веревку, привязанную к моему поясу. Вода еще попадала в мой желудок, но теперь уже в не заслуживающих упоминания количествах.

Секунд через пятнадцать я снял левую руку с веревки и начал ощупывать борт корабля в поисках каната, опущенного с кормовой палубы минувшей ночью. Мокрый трос скользил теперь по ладони правой руки и обдирал с нее кожу. Но я почти не замечал этого, так как обязан был найти привязанный к леерной стойке канат, если нет — можно было опускать занавес. Это был бы конец не только моим надеждам выполнить план, но и мне самому в равной степени. Мы с Макдональдом вынуждены были действовать в предположении, что канат будет на месте, и затаскивать меня обратно он должен был лишь по получении установленного сигнала. А я обнаружил, что подать подобный ясный сигнал, находясь в воде, невозможно. Если не найду каната, меня просто протащит до конца нейлоновой веревки, после чего я утону. Это случится довольно быстро. Проглоченная соленая вода, яростные атаки волн, неоднократные удары о стальной борт корабля, потеря крови, искалеченная нога — в результате слабость неимоверная. Так что долго на поверхности мне не продержаться. Левая рука вдруг задела канат. Я вцепился в него левой рукой — утопающий, хватающийся за свою последнюю соломинку в необозримых просторах океана. Затем освободил правую руку, обмотав веревку, по которой она скользила, вокруг пояса. Собравшись с силами, используя уже обе руки, подтянулся на канате, пока целиком не вылез из воды, и повис, жадно хватая воздух широко открытым ртом и дрожа, как загнанный пес. Неожиданно меня стошнило, и я освободил свой желудок от запасов собравшейся там морской воды. После этого почувствовал себя лучше, но еще слабее.