Это его буквально потрясло. Луч фонаря закачался.

— Откуда ты знаешь о докторе Кэролайне? — хрипло спросил он и сорвался на крик — Откуда…

— Я с ним беседовал сегодня вечером, — мирно пояснил я.

— Беседовал с ним? Так ведь, чтобы открыть крышку панели «Торнадо», нужен ключ. Единственный ключ. А он у моего отца!

— У доктора Кэролайна есть дубликат. В табачном кисете. Вы там не догадались посмотреть, не правда ли, Каррерас? — усмехнулся я.

— Лжешь, — механически повторил он. Затем более убежденно: — Я говорю, что ты лжешь. Картер! Я следил за вами, видел, как вы вышли из лазарета — боже мой, да неужели ты думаешь, что я настолько глуп, чтобы ничего не заподозрить, увидев часового, распивающего кофе, — знак внимания добросердечного Картера? Я запер лазарет и пошел за вами к радиорубке и вниз к каюте Кэролайна. Но внутрь ты не заходил. Картер. Признаю, что там я вас потерял из виду на несколько минут. Но внутрь ты не заходил.

— Почему ты раньше нас не остановил?

— Потому, что хотел узнать, куда вы направляетесь. И выяснил это.

— Так вот кого мы заметили! — сказал я Сьюзен. Убедительность моего голоса удивила даже меня самого. — Так мы правильно сделали, что сбежали. Но мы вернулись, Каррерас, мы вернулись. К доктору Кэролайну. И тогда-то мы не тратили время на пустую болтовню. У нас было занятие поважнее. Мисс Бересфорд была не совсем точна. Не я запустил механизм «Торнадо», это сделал сам доктор Кэролайн, я улыбнулся и перевел взгляд с луча фонаря на точку где-то сзади и справа от Каррераса. — Скажите ему, доктор.

Каррерас глянул в ту сторону, злобно выругался и голова его начала движение обратно. Соображал он быстро, действовал еще быстрее — старый трюк он разгадал мгновенно. Все, что он нам предоставил, какая-то жалкая доля секунды, в течение которой я не успел даже как следует взяться за молоток. И теперь меня уже ничего не спасет.

Но нажать на спусковой крючок Каррерас не успел. Сьюзен ждала этого шанса, она чувствовала, что он будет. Она бросила фонарь и рванулась к Каррерасу, а между ними не было и метра. И вот она уже отчаянно вцепилась в его правую руку и навалилась на нее всем телом, пытаясь наклонить ее вниз. Я конвульсивно выбросил свою правую руку из-за спины и с размаху метнул тяжелый молоток прямо в голову Каррерасу, вложив в этот бросок все свои силы, всю ненависть и злость.

Он увидел летящий снаряд. Левая рука его с фонарем была высоко поднята, готовая обрушиться сзади на беззащитную шею Сьюзен. Он резко наклонил голову и инстинктивно заслонился левой. Молоток с огромной силой ударил его под локоть, фонарь взлетел в воздух, и трюм погрузился в абсолютный мрак. Тяжелый ящик заскрежетал по палубе и я не слышал, куда упал молоток. Затем в неожиданной секундной тишине стали слышны звуки борьбы и тяжелое дыхание. Я медленно поднялся на ноги, левая нога была практически бесполезна, хотя, возможно, эта медлительность была лишь впечатлением. Страх, когда он достаточно силен, обладает любопытным эффектом замедления течения времени. А я боялся. Я боялся за Сьюзен. Каррерас в тот момент для меня существовал только как источник угрозы для нее. Он был крепкий, здоровый мужик, он мог одним движением свернуть ей шею, убить ее одним ударом.

Я услышал ее крик, крик боли и ужаса. Тишина на мгновение, тяжелый глухой шлепок падающих тел, снова сдавленный крик Сьюзен, и опять тишина.

Их там не было. Когда я добрался до того места, где они начали борьбу, их уже там не было. Секунду стоял озадаченный, в кромешной темноте. Потом нащупал рукой почти  метровой высоты стенку, ограждающую основание лестницы,  и догадался: в борьбе на качающейся палубе они просто перелетели через эту стенку.

Нож боцмана в руке, острое, как иголка, шило выдвинуто, стопор защелкнут. — Я перемахнул через стенку, левая нога подвернулась, упал на колени и нащупал чью-то голову и волосы. Длинные волосы. Сьюзен. И тут Каррерас бросился на меня. Выстрела не последовало. Это означало, что пистолет он потерял.

Мы свалились на пол вместе, вцепившись друг в друга. Каррерас правой рукой его обхватил мою шею, проводя удушающий прием. А я ударил его ножом. Каррерас вскрикнул. Я выдернул нож и ударил опять. И опять. И опять. После четвертого удара он больше не кричал.

Каррерас умирал, но с каждым моим ударом все сильнее сдавливал мою шею. Боль, нестерпимая боль, в моих глазах вспыхнули и принялись плясать какие-то острые колючие огоньки, шея вот-вот должна была переломиться. Я ударил снова. Тут нож выпал у меня из руки и я потерял сознание.

Когда я пришел в себя, в висках гулко стучала кровь, голова готова была расколоться, легкие судорожно ловили воздух, которого почему-то было слишком мало. Я задыхался, меня как будто медленно, но верно душили. Постепенно сообразил, в чем дело. Меня действительно душили, рука мертвеца, застывшая в напряжении, по-прежнему сжимала шею. Без сознания я провалялся не больше минуты. Обеими руками я сумел оторвать его руку от своей шеи. Полминуты, а то и больше я лежал, вытянувшись. Сердце в груди стучало, как маятник, широко открытый рот жадно ловил воздух, к горлу подступала тошнота, а какой-то далекий настойчивый голос тихо, но упрямо бубнил где-то в уголке сознания: ты должен встать, ты должен встать.

И вдруг до меня дошло. Я же лежал на дне трюма, а огромные ящики продолжали скользить и сталкиваться вокруг меня, влекомые качкой «Кампари».

Встав на колени, порылся в кармане, нашел фонарик Марстона и включил его. Он все еще работал. Луч упал на Каррераса, и я успел только заметить, что его рубашка залита кровью, прежде чем невольно отвел фонарь. Меня едва не стошнило.

Сьюзен лежала на боку около стенки. Глаза ее, потускневшие от страха и боли, были открыты.

— Кончено дело, — я с трудом узнал свой голос. — Теперь все, — она кивнула и попыталась улыбнуться. — Нам нельзя здесь оставаться, — продолжал я. — Быстро на ту сторону!

Я встал, подхватил ее под руки и приподнял. Она пыталась мне помочь, но неожиданно вскрикнула и обмякла у меня в руках. Но я не дал ей упасть, пронес через проход в стенке и мягко положил около лестницы. В луче моего фонаря было видно, что ее левая рука ниже локтя изогнулась под немыслимым углом. Сломана, вне всякого сомнения. Сломана. Когда они с Каррерасом перевалились через стенку, видимо, эта рука восприняла основной удар. Тут я ничего поделать не мог. Во всяком случае, сейчас. Я переключил внимание на Тони Каррераса.

Оставлять его там нельзя. Это я понимал прекрасно. Когда Мигель Каррерас узнает об исчезновении сына, он велит обшарить весь «Кампари». Мне необходимо было от него избавиться, но в трюме этого не сделать. Существовало единственное место, где я мог надежно, безвозвратно и без малейшего риска спрятать тело Тони Каррераса — море.

Он весил, по меньшей мере, килограммов восемьдесят. Необходимо было затащить эту тяжесть по узкой вертикальной железной лестнице на шестиметровую высоту. То, что это просто физически невозможно в моем теперешнем состоянии, даже не приходило мне в голову, иначе я бы отказался от этой затеи даже не приступив к ней. Ведь я ослаб от потери крови, от того, что меня только что едва-едва не задушили, и у меня была всего одна нога, на которую я мог рассчитывать.

Подтащив тело Каррераса к лестнице, я связал ремнем его правую руку с его правой ногой, просунул свою голову в образовавшееся кольцо, а свою правую руку пропустил у его между ног. Ухватился руками за боковые трубки лестницы и начал с громадным усилием, медленно, буквально по сантиметру, вставать. Наконец эта пытка закончилась, я стою, а все восемьдесят килограммов трупа давят на мое правое плечо и воспринимаются моей правой ногой, на нее я мог надеяться.[9] Слегка отдышавшись я начал подъем.

Впервые в эту ночь раскачивающийся «Кампари» стал мне союзником. Когда корабль нырял носом во впадину, кренясь на правый борт, лестница отклонялась от меня градусов на пятнадцать, и я торопливо делал пару движений вверх. Когда же «Кампари» переваливался на другой борт и лестница нависала надо мной, я мертвой хваткой вцеплялся в нее, ожидая момента для нового броска. Левую ногу я совсем не использовал, вся нагрузка ложилась на правую. Лез, пока не добрался до верха. Еще бы пяток ступенек, и я не выдержал бы, свалившись вниз.