Перевалившись через комингс, хорошо, что крышка люка оказалась не закрыта, я лежал на палубе, пока пульс стал не чаще двух раз в секунду. После зловония тесного трюма прекрасно ощущать на лице порывы свежего морского ветра и струи дождя. Отвязав от себя тело Каррераса, я включил фонарик, на всякий случай прикрыв луч света рукой, хотя, конечно, вероятность нахождения кого-нибудь на палубе в такую погоду была ничтожной, и принялся шарить по его карманам, пока не нашел ключ с биркой: «Лазарет». После этого взял труп за воротник и потащил к борту. Через минуту я снова был уже на дне трюма, нашел пистолет Каррераса, сунул его в карман и посмотрел на Сьюзен. Она по-прежнему была без сознания, но это только облегчало мою задачу по подъему ее наверх. Со сломанной рукой сама она подняться по трапу не смогла бы. Не дай Бог ей сейчас прийти в себя, ведь когда я буду ее затаскивать, ее будет терзать страшная боль, и все равно она снова потеряет сознание.

После упражнения с телом Каррераса поднять на палубу Сьюзен Бересфорд оказалось сравнительно легко. Я осторожно положил ее на мокрую палубу, закрыл крышку люка и натянул брезент. Я как раз заканчивал, когда скорее почувствовал, чем услышал, что она ворочается.

— Не двигайтесь, — тут же скомандовал я. На верхней палубе мне сразу пришлось повысить голос до крика, чтобы быть услышанным за ревом бури. — У вас сломано предплечье.

— Да, — без удивления, совершенно без удивления. — Тони Каррерас? Вы оставили его…

— Все кончено. Я сказал вам уже, что все кончено.

— Где он?

— За бортом.

— За бортом? — голос ее опять задрожал, и мне это понравилось больше, чем ее странное спокойствие. — Как так…

— Я ударил его ножом Бог знает сколько раз. После этого он поднялся, по лестнице и прыгнул за борт. Неужели не понятно? Боже мой, что я говорю!  Простите, Сьюзен, мою грубость. Видимо я еще не совсем пришел в себя. Пойдемте, старине Марстону давно пора заняться вами.

Я сложил ей руки так, что сломанная рука лежала на здоровой, помог встать и крепко ухватил за здоровую руку, удерживая ее на качающейся палубе. Слепой — поводырь слепого. Но прежде чем отправиться к Марстону, мы доковыляли до кладовой боцмана, она была буквально в двух шагах, где мне понадобилось всего несколько секунд, чтобы бросить два мотка тонкой нейлоновой веревки в брезентовый мешок, а отрезок более толстой манильской веревки повесить себе на шею. Оставив Сьюзен и брезентовый мешок в кладовой, я добрел по предательски скользкой палубе к левому борту и привязал конец манильской веревки к леерной стойке. Подумав, решил не вязать на этой веревке узлов, в такую дикую погоду никто не заметит такого пустяка, как узел веревки у основания леерной стойки, да даже если и заметят его люди Каррераса, то ведь они не моряки и не станут разбираться, зачем за бортом что-то болтается, а вот если кто-нибудь перегнется через борт и увидит узлы на веревке, у него вполне может возникнуть нездоровое любопытство. Узел на стойке я завязал очень надежно, ибо от него должна была зависеть жизнь весьма важной для меня персоны — моя собственная.

Через пятнадцать минут мы были уже возле лазарета. О часовом я беспокоился зря. Уронив голову на грудь, он продолжал витать в эмпиреях и не высказывал желания оттуда спускаться. Что, интересно, он подумает, когда очнется? Будет подозревать, что его накормили наркотиком, или отнесет необычность своего состояния на счет переутомления и морской болезни? Поразмыслив, я пришел к выводу, что проблема эта не стоит выеденного яйца. Точно можно было сказать лишь одно, но этого уже было достаточно: проснувшись, часовой никому о своем сне не расскажет, поскольку Мигель Каррерас был человеком способным за такой проступок выбросить за борт.

Я достал ключ, прихваченный из кармана Тони, и отпер дверь. Марстон сидел за своим столом, боцман и Буллен оба сидели в кроватях. Впервые после стрельбы я увидел Буллена в сознании. Он выглядел бледным, осунувшимся, его явно мучила боль, но концы он, судя по всему, отдавать не собирался. Такого дядю, как Буллен, не так-то просто убить. Он устремил на меня свирепый взгляд:

— Итак, мистер. Где это вы ошивались? — обычно при подобных его выступлениях его тон весьма уместно было описывать глаголом «скрежетать», но сейчас рана в легком смягчила этот скрежет просто до хриплого шепота. Будь у меня силы улыбнуться, я непременно бы это сделал, но сил у меня не осталось — да похоже у старины явно большие шансы выкарабкаться.

— Минутку, сэр. Доктор Марстон, у мисс Бересфорд…

— Вижу, сам вижу. Как это вы ухитрились? — подойдя поближе, он прервался и выставил на меня свои близорукие глаза, — Я бы сказал, Джон, что тебе нужна более срочная помощь.

— Мне? Со мной все в порядке!

— Ты так в этом уверен? — он взял Сьюзен за здоровую руку и повел ее в амбулаторию. Обернувшись, осведомился: — В зеркало ты давно смотрелся?

Взглянув в зеркало, я понял обоснованность его сомнений. Все — волосы, лицо, шея — была залита кровью, темной кровью, которую даже ливень не смог смыть. Все это, конечно, попало на меня, когда я волок Тони Каррераса по трапу из трюма номер четыре.

— Все это смоется. — Пояснил я Буллену и боцману. — Кровь не моя, а Тони Каррераса.

— Каррераса? — Буллен уставился на меня, затем перевел взгляд на Макдональда. Несмотря на то, что доказательство было у него под носом, он явно решил, что я свихнулся. — Что ты болтаешь?

— То, что слышите. Тони Каррераса, — я тяжело плюхнулся на стул и вяло осмотрел свой насквозь промокший наряд. Возможно, капитан Буллен не так уж и ошибался: у меня возникло сумасшедшее желание рассмеяться. Я понимал, что это просто приступ истерики от слабости, перенапряжения, начинающейся лихорадки, от спрессованных в короткий отрезок времени переживаний, но, чтобы побороть его, мне пришлось сделать над собой усилие. — Я убил его только что.

— Ты сумасшедший, — решительно заявил Буллен. Ты не понимаешь, что говоришь.

— Так ли? — я посмотрел на него и отвернулся. Спросите Сьюзен Бересфорд.

— Мистер Картер говорит правду, сэр, — спокойно сказал Макдональд. Как мой нож, сэр? Вы принесли его обратно?

Я кивнул, устало поднялся, доковылял до кровати Макдональда и вручил ему окровавленный нож. Боцман ничего не сказал, а просто передал нож Буллену, и тот добрую минуту изумленно пялил на него глаза.

— Прости меня, мой мальчик, — наконец промолвил он осипшим голосом. — Просто я сильно переволновался.

Я легонько осклабился. То, что делается с такой натугой, нельзя назвать улыбкой:

— И я тоже, сэр, и я тоже.

— Ну ладно, всему свое время. Давай…

— Думаю, что мистер Картер поделится с нами позже, сэр, — вмешался Макдональд. — Ему нужно снять с себя мокрую одежду, вымыться и улечься в постель. Если кто-нибудь войдет…

— Верно, боцман, верно. — Видно было, что даже столь непродолжительный разговор сильно утомил капитана. — Давай быстрей, мой мальчик.

— Хорошо, — я глянул на мешок у себя в руках. — Там веревки, Арчи.

— Давайте его сюда, сэр, — он взял мешок, достал два мотка нейлоновой веревки, вытащил нижнюю подушку из наволочки, запихал в наволочку веревки и положил ее под верхнюю подушку. — Место не хуже других, сэр. Если они действительно начнут искать, они так или иначе это найдут. А подушку и мешок в иллюминатор, сэр.

Я проделал это, разделся, умылся, насухо вытерся и как раз залезал в кровать, когда вошел Марстон.

— С ней все в порядке, Джон. Простой перелом. Я ее укутал в одеяла, и она сейчас уснет. Снотворное, сам знаешь.

Я кивнул:

— Вы сегодня славно поработали, доктор. Парень у двери еще спит, а моя нога почти не болит. — Это была ложь лишь наполовину, но не было необходимости без нужды травмировать самолюбие Марстона. Я бросил взгляд на свою ногу. — Шины.

— Сейчас я их поставлю.

Он поставил шины, ухитрившись не умертвить меня при сей процедуре, а во время пытки я отвлекал себя пересказом событий, основательно их переделав. Я сказал им, что встреча с Тони Каррерасом произошла в результате моей попытки вывести из строя орудие на корме. Упоминать о «Торнадо», зная, что Буллен разговаривает во сне, было бы неразумно.