И вытащил. Грудь — клапан, осколок вон, кровь, плазма, пенициллин; плечо — собрал, как смог. И Гриша задышал ровнее, и пришёл в себя, и сквозь боль выговорил, увидев батю:

— Живой, бать… а я думал… всё. — Он слабо усмехнулся. — В последний день угораздило… Дойду хоть до конца-то? До знамени?

— Дойдёшь, — сказал Корнев, и голос его сорвался, и он не стыдился слёз. — Дойдёшь, сынок. Я тебя вытащил. Доживёшь до знамени. До Победы. И после — будешь жить, долго. Я тебе обещаю. — Он стиснул здоровую Гришину руку. — Ты у меня первый. Самый первый, кого я на этой войне спас, в первую минуту. И ты дойдёшь до конца. Это… это и есть моя главная победа, Гриша. Что ты — дойдёшь. Живой. От первой минуты до последней.

И Гриша — выжил. Раненый, но живой; до знамени дойдёт не в строю, так в санбате, но живой, дышащий, спасённый. И для Корнева это было дороже всего Берлина: что мальчишка, которого он перевязал в первую минуту своего провала в эту войну, дошёл — живым — почти до самого конца. Круг той, первой, спасённой жизни замыкался победой.

А война входила в свои последние дни, и центр Берлина был уже близко — правительственный квартал, рейхстаг, имперская канцелярия, бункер, в котором доживал последние часы тот, кто всё это затеял.

И вот тогда, в эти последние дни, в горящем Берлине, к Корневу пришёл Лагода — собранный, страшный, с тем охотничьим огнём в глазах, который Корнев помнил с радиоигры и с той охоты на Майнхарда в сорок третьем.

— Доктор, — сказал он без предисловий. — Время. Помнишь, я тебе говорил — в Берлине свидимся с волком? Так вот. Свидимся. Сейчас. — Он развернул бумагу. — Наша группа берёт объекты в правительственном квартале — архивы, документы, и тех из верхушки безопасности, кто не успел сбежать или сдохнуть. И по нашим данным, доктор, Майнхард — там. В этом квартале. С документами, которые он не бросит, и, я думаю, со своей папкой на тебя. Он из тех, кто будет драться или прятаться до конца — фанатик, и притом с длинным счётом, ему сдаваться нельзя, его петля ждёт. — Лагода посмотрел на Корнева. — Мне нужен ты. Опознать его в этой каше. Ты один знаешь его в лицо. Пойдёшь? Это последний акт, доктор. Тот самый, что он тебе обещал. Развяжем узел — сейчас или никогда.

Корнев молчал недолго. Он вспомнил всё: дым горящего бронетранспортёра под Вязьмой, очки, блеснувшие в огне; облаву под Жилёвом; радиоигру; хутор, где Майнхард его пленил и где Тимоша заслонил его собой; записки «— М.»; весь длинный, через всю войну тянущийся узел. И — Гордеева, и Тимошу, и всех из списка.

— Пойду, — сказал он. И не было ни секунды раздумья. — Я к этому шёл, Лагода. Всю войну. Он обещал последний акт — будет ему последний акт. — Он посмотрел на горящий правительственный квартал, куда уходила последняя дорога. — Только, Лагода… Гордеев погиб, Тимоша погиб — а я живой. И сейчас, в последнем акте, я хочу не просто его взять. Я хочу посмотреть ему в очки — последний раз. И сказать, чем всё кончилось. Что он проиграл — всё, до конца, как я ему и говорил той ночью, когда он меня пленил. Я ему тогда выложил, чем кончится война, день в день. Всё сбылось. И теперь я хочу, чтоб он, перед концом, узнал: я был прав. И понял, наконец, кто я. Это он всю войну хотел разгадать. Пусть разгадает — в последнем акте.

Лагода посмотрел на него — долго, с тем так и не разгаданным за всю войну выражением.

— Кто ты, доктор, я и сам всю войну не разгадал, — сказал он тихо. — И, чую, не разгадаю. Но это твоё право — сказать ему последнее слово. Ты его заслужил. — Он проверил оружие. — Идём. В правительственный квартал. За волком. В последний акт.

И они пошли — военврач из сорок первого и смершевец, ставший ему братом, — через горящий, рушащийся, дерущийся в последней агонии Берлин, к правительственному кварталу, где в последней норе ждал майор Майнхард. Туда, где должен был развязаться узел, завязанный осенью сорок первого под Вязьмой. В самый последний акт этой долгой, через всю войну, дуэли.

Майнхарда они настигли в подвале правительственного квартала, среди горящего, рушащегося Берлина, — и за то, чтобы настичь, Корнев заплатил самую дорогую цену последнего акта.

Группа Лагоды шла через квартал, который ещё дрался: эсэсовцы, фанатики из охраны верхушки, цеплялись за каждое здание, зная, что им сдаваться нельзя — петля ждёт за то, что у них за спиной. По данным Лагоды, Майнхард засел в одном из этих зданий, в подвале с архивом, — не бежал (бежать было уже некуда), а уничтожал документы и, как все они, готовился то ли драться до конца, то ли уйти от петли по-своему.

Они прорывались к этому подвалу под огнём — смершевцы Лагоды, опытные, цепкие, и Корнев с ними, при оружии, как не раз за войну, когда врач становился снова солдатом. И у самого входа в подвал, в короткой злой схватке с прикрывавшими Майнхарда эсэсовцами, Лагоду срезало очередью.

Корнев был рядом. Он успел подхватить оседающего особиста, утащить за укрытие, и руки его уже рвали окровавленную гимнастёрку, уже искали рану, уже знали — той беспощадной частью, что не умела лгать, — что рана из тех, перед которыми бессильны и руки, и пенициллин. Очередь в грудь, навылет, в упор. Как у Гордеева. Как у стольких.

— Лагода! — Корнев зажимал рану, понимая, что зажимать поздно. — Держись! Слышишь⁈ Я тебя…

— Не ври, доктор, — выдохнул Лагода, и на губах его выступила розовая пена, и Корнев, увидев её, всё понял. — Ты ж не умеешь врать в главном. — Он усмехнулся, страшно, кровью. — Допрыгался смершевец. У самого порога. Как обидно, доктор… войну прошёл… а тут, в последнем подвале…

— Лагода, — Корнев держал его, и слёзы текли, и он не стыдился. — Брат. Прости. Я тебя… не могу. Эту — не могу.

— Знаю, — выдохнул Лагода. — Знаю, что не можешь. Не казнись. — Он стиснул корневскую руку из последних сил. — Слушай, доктор. Главное. Он там, в подвале. Майнхард. Возьми его. Развяжи узел — за нас обоих. И за Тимошу. И за Гордеева. — Кровь шла горлом, он торопился. — Я ж его с сорок второго ловил… с радиоигры твоей… не успел вот… сам. Так ты — за меня. Дойди до него. Скажи ему всё, что хотел. И… и про знамя, доктор. Дойди до знамени. За всех нас теперь. За Гордеева, за меня, за всех… Я ж так хотел поглядеть… как оно… над рейхстагом…

— Поглядишь, — выговорил Корнев. — Через меня — поглядишь, Лагода. Я тебя донесу. До знамени. По имени. Как всех. Слышишь? Ты с нами войдёшь — под знамя. Я обещаю.

— Тогда ладно, — прошептал Лагода, и по лицу его прошло то спокойствие, что Корнев видел у стольких уходящих. — Тогда не зря… Возьми волка, доктор. Иди. Я тут… полежу. Послушаю, как наши… добивают. — Он закрыл глаза. — Хорошо с тобой было, доктор. Всю войну. Хоть я тебя… чуть не шлёпнул… в сорок первом… за диверсанта… помнишь?.. Дурак был… А ты — брат мне стал… Иди, доктор. Возьми его. За меня…

И затих. Лагода — капитан, потом майор госбезопасности, особист, который встретил Корнева в сорок первом наганом на столе и сверлящими глазами, который трое суток смотрел, как чужак вытаскивает безнадёжных, и не разгадал его за всю войну, и перестал ловить, и стал держаться за его предсказания, как за поручень, и стал ему братом, — Лагода умер в подвале правительственного квартала Берлина, в последние дни войны, не дойдя до знамени, которое так хотел увидеть.

Корнев закрыл другу глаза. И поднялся — с лицом страшным, с ледяной, ясной пустотой внутри, в которой осталось одно. Майнхард. В подвале. Сейчас.

Подвал взяли быстро — эсэсовцев добили, и в дальней комнате, среди ящиков с документами, среди тлеющих в железной бочке бумаг, которые он не успел дожечь, Корнев нашёл его.

Майнхард.

Он был всё тот же — постаревший, осунувшийся за годы, в расстёгнутом мундире без знаков, но всё тот же: стройный, в очках, и спокойный — той страшной, неживой уже спокойностью человека, у которого кончился мир и который это знает. Он был ранен — левая рука висела, по рукаву темнело, — и в правой держал пистолет, но не поднял его, когда вошли. Он сидел у бочки с горящими документами и смотрел, как они догорают.