Отчаяние сменяется яростью. Я сажусь в свою машину и еду к Юле. Дети должны быть сейчас уже дома, но мне плевать. По комнатам разгоню.

Юля дала мне на всякий случай ключи от квартиры, но прежде я ими не пользовался. Сейчас использую, так как хочу, чтобы мой приход был неожиданным. Уже во дворе я понимаю, что она вернулась домой. Вон ее машина стоит.

Поднявшись на четвертый этаж, я сам открываю дверь, вхожу в квартиру.

Юля вбегает в прихожую в шелковом халате и смотрит испуганно.

— Что случилось, Игнат? Ты почему не позвонил в дверь? Нет, я не против, что ты сам вошел. Просто... напугал.

Молча захлопываю дверь.

Обернувшись, вижу и Милу, появившуюся в какой-то до невозможности короткой черной юбке и красных колготках. Похоже, ее мать не против, что она так ходит в школу.

— Мила, иди к себе, — говорю дочери, которая стоит хлопает глазами. — Ты меня слышала?

— Мам…

— Не мамкай, — рявкаю. — В комнату. Живо.

Ее сдувает как ветром, а потом раздается сильный хлопок двери. Характер мне свой показывает.

— Приехал нас тут всех воспитывать? — встает в позу Юля.

— Только тебя. И не воспитывать. А наказывать, — делаю к бывшей несколько шагов.

— Это за что? — прищуривается, напрягаясь.

— Ты знаешь за что, — рычу, продолжая надвигаться. — Ты какого хрена Даше наговорила?

— Она сама меня вызвала. Сама захотела услышать правду. Разве мы с тобой не спали, м? — наклоняет голову немного в сторону.

Смотрю в глаза этой лживой сучке и еле сдерживаюсь.

А я ведь хотел по-хорошему... Несмотря на все, что было.

— Знаешь, я с неделю где-то винил себя во всем, ночей не спал, а потом понял, что это все ты.

— Не поняла? — приподнимает бровь.

— Что было в том чае?

— Чего?..

— Не зли меня, Юля. Все равно мне теперь Даше ничего не доказать, так что можешь признаться.

— Мне не в чем признаваться. Но ты можешь себя утешать тем, что ты этого не хотел, но ты хотел. Чай был обычный. Черный. Как ты любишь.

— Я был не пьян, но проснулся утром в твоей постели.

Голым, черт подери. И ни черта не помню!

— Да, ты сладко и крепко спал. Но что там по поводу моего наказания? — складывает руки под грудью. — Я слушаю тебя, Игнат.

Для нее все это шутки. Она не чувствует себя ответственной. Ни за что она никогда не чувствовала себя ответственной. Сначала папочка ее с ней носился, потом я… Хватит.

— Все очень просто, Юля. Ты меня больше никак не касаешься.

— Опять-таки не понимаю.

— Поймешь, когда в следующем месяце получишь на счет гораздо меньше средств.

— Прости, что?

— С этого дня я буду обеспечивать только своих детей. Ты давно не моя жена. Я тебе ничего не должен.

— Это шутка такая, что ли? — округляет глаза.

— Никаких шуток. Ищи работу.

Тут в прихожей снова появляется Мила, которая все это время подслушивала нас, а дверью хлопнула для отвлечения. Вся в мать.

— Ты бросил нас, — цедит дочь, — а теперь хочешь лишить и денег?!

— Я что тебе сказал, Мила?

— Хватит тут командовать. Ты здесь не живешь! — парирует мне дочь, вставая рядом с матерью. — Ты правда хочешь совсем нас бросить?! Чтобы твоя пузатая сучка была счастлива?!

— Язык прикуси!

— Да, Мила, помолчи, — требует и Юля. — Я сама с твоим папой поговорю. Ты лучше ситуацию не делаешь.

Дочь смотрит на меня злым взглядом, и я понимаю, что это моя вина. Я ее почти не воспитывал. А из Юли мать… так себе. До шести лет ими занималась нянька. То, что у них там внутри — ей вообще по барабану.

Дети всегда были для нее тем, что удерживает меня поблизости с ней.

— Но мам… Он же…

— Он твой отец, — чеканит Юля.

— Да ему плевать на нас! Он все свои деньги тратит на эту дуру! Он мог бы давать нам больше, а хочет сделать нашу жизнь еще хуже!

Я молчу, глотая оскорбления дочери.

Юля пытается сейчас сделает вид, что она вся из себя такая разумная мать, но на самом деле все это ее рук дело. Она накручивает Милу, и та с каждым днем меня все больше ненавидит. Дениса, к счастью, в это не втягивает. Моему сыну на все это наплевать. Он любит математику и компьютерные игры. Ему не по душе все эти разборки.

— Так, все. Иди в свою комнату, — командует Юля. — Я не шучу. Чтобы там сидела, пока твой отец не уйдет.

— Нет! Скажи ему правду, мама.

— Мила!

— Какую правду? — интересуюсь я.

— Мама, скажи! Он должен знать. Он ничего тебя не заставит. Не бойся!

— Мила, бегом в комнату. Это тебя не касается.

— Касается! Я не хочу, чтобы ты страдала!

— Кто-нибудь из вас мне скажет, что за правда?

Чувствую я пожалею, что рвусь узнать какую-то там их правду.

— Мила, закрой свой рот!

— Мама беременна!

Даша

— Пап, — вздыхаю, — можно я не буду объяснять? Я просто немного поживу у тебя, в своей старой комнате. Я тебе не помешаю.

— Ерунду не говори, дочь. Ты мне просто скажи, что у тебя там с Игнатом? Я должен знать. Так сильно поссорились?

Это не ссора. Это окончательный разрыв.

Я ушла, чтобы еще чего-нибудь не узнать. С меня хватит. Пока не знаю, как отцу обо всем этом рассказать. Не могу. Боюсь, что отец тут же ринется разбираться с Игнатом. А я этого не хочу.

— Да, мы поссорились, — отвечаю отцу, садясь за стол.

— Нашли время ссориться, — фыркает, включая чайник.

Отец у меня хозяйственный. Всю жизнь физическим трудом занимался, строителем был. Теперь дома после несчастного случая. Нет, не инвалид. Полностью оправился после травм, но на последнем году своей жизни мама взяла с него обещание, что он бросит эту работу. Он по сейчас день держит обещание. Зарабатывает на жизнь небольшими заказами в частных домах. На высоту больше не лезет.

— Да все нормально, пап.

— Конфеты будешь?

— Давай.

Отец ставит миску с шоколадными конфетами на стол и отходит к столешнице.

— Что, загулял? — кидает свое предположение отец.

Если бы…

— Пап…

— Говори мне правду, Дарья, — строго требует отец.

Становится так неуютно. Как в детстве, в те редкие моменты, когда отец меня наказывал.

— Пап, тебе не нужно знать подробностей. Я уже взрослая. Это мой муж. Моя семья. Мы сами разберемся, — разворачиваю конфету, еле держась.

Отец куда-то уходит, потом возвращается, когда чайник закипает, и продолжает:

— Я думал, что с ним ты как за каменной стеной.

Я так себя и чувствовала. А теперь чувствую себя как никогда уязвимой.

— Пап, я только тебя прошу, — начинаю осторожно, наблюдая за тем, как отец разливает чай по чашкам, — не нужно Игнату звонить и что-то выяснять. Это было мое решение побыть от него подальше какое-то время. Он с трудом его принял. А твой звонок может послужить импульсом, чтобы он приехал за мной.

— А ты этого не хочешь? Вы же, женщины, всегда этого хотите. Вы говорите «нет», но совсем не то имеете в виду.

— Вот как, — усмехаюсь и откусываю конфету. — Мама такой не была.

— Ой, да ты не знаешь. У нас с твоей мамой тоже всякое было. Но мы сейчас не об этом, — торопится свернуть тему о маме. — Пей чай, — ставит чашку передо мной и садится рядом.

— Ну мы договорились, пап?

— Насчет звонка Игнату? Договорились, — вздыхает отец. — Только скажи мне, что произошло. Честно.

Маме я бы рассказала. Она же женщина. Отцу не могу. Точно не сейчас.

— Тяжелые времена, пап. Эмоционально стало тяжело. У него много работы…

— Дома не ночует?

— Да нет, ночует. Пап, не надо, — качаю головой и делаю глоток чая, — мне как-то не по себе это обсуждать с тобой. Только не думай плохое.

— Да как тут не думать, — отводит взгляд отец. — Тут к соседке племянница вернулась.

— Ида? Она же замуж вышла, — делаю еще глоток чая.

— Угу, вышла. Муж выкинул ее. Поигрался да бросил. С другой теперь, подонок. Девочке двадцать два года. Лежит, умирает.